Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

что это, если вдуматься, куда страшнее любого героизма.

***

В апреле я получил письмо про Гладышева.

Написал Ткаченко - коротко, на четвертушке бумаги, потому что писать он не любил и делал это только по необходимости.

«Товарищ старшина, здравствуйте.

Сообщаю, что Гладышев Семён Игнатьевич погиб 2 апреля при разминировании моста в районе Ковеля.

Погиб не по своей вине. Заряд был на замедлителе, сработал у него в руках, когда он его уже вынул.

Похоронили там же.

Поле наше работает. За март прошло 214 человек. Журнал веду.

Кузьмин передаёт привет.

Ткаченко».

Я это письмо прочитал вечером, у себя на постое, и потом долго сидел с ним в руках.

Гладышев.

Здоровенный молчаливый парень из-под Вологды, копавший могилы с тринадцати лет за три рубля и обед. Который лучше всех резал дёрн, потому что руки помнили. Который в октябре, идя на воду, сунул мне свой напёрсток, чтоб не утонул, а в январе вернул его, потому что подобрал на поле и три месяца носил с собой.

Я достал этот напёрсток из вещмешка и положил перед собой на стол.

И вот тут случилось то, чего я от себя не ждал.

Я не заплакал и не разозлился.

Я взял тетрадь и стал писать про замедлители.

Всё, что знал: сколько тянут на холоде, сколько в тепле, почему в погребе дольше, почему нельзя считать невзорвавшийся заряд отказавшим, что делать, если механизм пошёл в руках.

Писал я часа три и исписал одиннадцать страниц.

А потом перечитал и понял, что делаю.

Я закрываюсь работой.

Это старый приём, я его знал по первой жизни: когда случилось что-то, чего не выдержать, ты берёшь и начинаешь делать. Неважно что. Лишь бы руки были заняты и голова тоже.

Приём работает.

И у него есть цена, которую я тогда ещё не понимал.

***

В мае меня вызвал Астахов.

Он приехал в управление на два дня, нашёл меня сам и первым делом протянул руку.

- Старшина Ковалёв. Поздравляю.

- Спасибо, товарищ подполковник.

- Тетрадь при вас?

- Какая именно?

- Та самая, - ответил он. - Про которую мы с вами в январе договаривались.

Я принёс.

За четыре месяца в ней набралось двадцать девять страниц.

Астахов сел к окну и читал её сорок минут, не отрываясь и не задавая вопросов.

Потом закрыл и положил на колени.

- Ковалёв, у меня к вам два разговора. Один короткий и приятный, второй длинный и неприятный. С какого начать?

- С неприятного.

- Правильно, - одобрил он. - Тогда слушайте.

Он постучал по тетради.

- Вот тут у вас, на двадцать первой странице, идёт перечень объектов, которые вы связываете с одним исполнителем. Восемнадцать штук.

- Так точно.

- Из них лично вы видели шесть, - произнес он. - Остальные двенадцать вы знаете со слов или по донесениям.

Я молчал.

- И вот тут, на двадцать третьей, вы пишете: «Почерк совпадает», - он поднял глаза. - Ковалёв, а вы уверены, что совпадает почерк, а не ваше желание?

Я подумал.

Честно подумал - не для ответа, а по-настоящему, потому что вопрос был тот же самый, который я себе задавал в декабре и на который тогда ответил «проверить».

- Не уверен, товарищ подполковник.

- Вот и хорошо, что не уверены, - не стал он давить. - Плохо было бы, если б уверены.

Он полистал тетрадь.

- А теперь я вам скажу, что я про это думаю. И вы поймёте, почему разговор неприятный.

- Слушаю вас.

- Я думаю, что вы правы примерно наполовину, - произнес Астахов. - Из ваших восемнадцати объектов шесть-семь, скорее всего, действительно один исполнитель. Остальные - обыкновенная немецкая практика, которой их учат в школе.

Он закрыл тетрадь.

- И вот тут беда. Вы не сможете отличить одно от другого. Никогда.

- Почему не смогу?

- Потому что вы его придумали, - ответил он спокойно. - Не выдумали, а именно придумали: собрали из шести настоящих случаев и достроили остальное.

Он поглядел на меня.

- И теперь всякий новый случай будет подходить. Всегда. Потому что вы построили фигуру, в которую влезает почти любое минирование.

Я сидел и молчал.

Потому что он был прав, и я это чувствовал уже месяца два, и не хотел признавать.

- Товарищ подполковник, а что делать?

- Ничего не делать, - покачал головой Астахов. - Вести дальше.

Я поднял голову.

- Вы же только что сказали...

- Я сказал, что вы не сможете отличить, - не дал он договорить. - Я не сказал, что тетрадь не нужна.

Он положил её на стол и придвинул ко мне.

- Ковалёв, вы за четыре месяца описали двадцать девять страниц немецкой методики минирования. Из них половина - про несуществующего человека. А половина - про то, как они реально работают, и этого нет ни в одном нашем документе.

Он постучал пальцем по обложке.

- Так что ведите. Только заведите вторую графу.

- Какую графу?

- «Основание», - ответил он. - Против каждого пункта пишите: видел сам, слышал от такого-то, прочёл в донесении номер такой-то.

Он поднялся.

- И через год вы сами увидите, где у вас факты, а где фигура.

Я потом эту графу вёл до конца войны.

И она меня спасла, я думаю, раза три.

- А приятный разговор, товарищ подполковник?

Астахов усмехнулся.

- А приятный вот какой. С первого июня при управлении создаются курсы.

- Какие курсы?

- По разминированию освобождённой местности, - обронил он. - Три недели, набор двести человек за поток. Первый поток - сапёры из войск. Второй - из местных, кого дадут облисполкомы.

Он поглядел на меня.

- Начальник курсов - майор Ярцев. Начальник учебной части - вы.

Я стоял.

- Товарищ подполковник, я старшина.

- Знаю, что старшина, - не смутился он. - Должность капитанская, и на неё вас никто не утвердит, поэтому вы пойдёте исполняющим обязанности.

Он застегнул планшет.

- И, между нами, вас через полгода отправят на курсы младших лейтенантов, потому что иначе это невозможно оформить.

Он пошёл к двери и обернулся.

- Ковалёв, вы, я гляжу, не радуетесь.

- Радуюсь, товарищ подполковник.

- Не врите, - покачал он головой. - У вас на лице написано, что вы про поля думаете.

Он был прав.

Я в ту минуту думал ровно об одном: что курсы на двести человек -