Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

Северцев вам то же самое говорил в июле, я его записку читал.

Я сидел и молчал.

Потому что он был прав, и Северцев был прав, и я это понимал.

И при этом знал, что не перестану.

- Товарищ подполковник, разрешите вопрос.

- Спрашивайте.

- Ежели мне про него нельзя писать в справках - то куда можно?

Астахов посмотрел на меня очень внимательно.

- Куда-нибудь можно, - обронил он наконец. - Только не в те бумаги, по которым люди работают.

Он помолчал.

- Ведите себе отдельную тетрадь и не показывайте её никому, кроме меня. Раз в квартал будете мне её присылать, а я буду читать и возвращать.

- А вам она зачем?

- Затем, что вы, скорее всего, правы, - обронил Астахов. - И затем, что через год эта тетрадь может понадобиться. А может и нет.

Он придвинул к себе чистый лист.

- А теперь про то, зачем я вас на самом деле вызвал.

Он писал минуты три, а потом повернул лист ко мне.

Это было предписание.

«Старшего сержанта Ковалёва П. Н. командировать в распоряжение инженерного управления фронта сроком на два месяца для участия в разработке указаний по разминированию освобождённых населённых пунктов».

Я перечитал дважды.

- Товарищ подполковник, а бригада?

- Бригада останется без вас на два месяца, - обронил он. - Переживёт.

- У меня три учебных поля.

- У вас три инструктора, которых вы сами подготовили, - не принял он возражения. - Ежели поля без вас развалятся за два месяца, значит, вы их плохо строили.

Он сложил руки на столе.

- Ковалёв, я вам объясню, почему это важно, а вы послушайте.

- Слушаю, - кивнул я.

- Мы за декабрь по фронту освободили около четырёхсот населённых пунктов, - начал он. - В них, по неполным данным, погибло от мин двести с лишним человек. Из них военных - сорок один.

Он сделал небольшую паузу.

- Остальные - это бабы, старики и дети.

Я сидел и глядел на лежащее передо мной предписание.

- И это только то, что нам доложили, - договорил Астахов. - А доложили далеко не всё, потому что в деревне, где нет сельсовета, докладывать некому.

Он поднялся.

- Так вот. Указаний по разминированию населённых пунктов не существует. Есть по полям, есть по дорогам, есть по объектам. По деревням нету ничего.

- И их надо написать.

- Их надо написать, - подтвердил он. - И написать так, чтоб их понял не сапёр.

Я поднял голову.

- А кто тогда?

- Председатель сельсовета, - ответил Астахов. - Учительница. Бригадир. Тот, кто первым войдёт в деревню и кому надо будет сказать бабам: в погреб не лазать, к колодцу не подходить, ждать сапёров.

Он подошёл к окну.

- Потому что сапёров на четыреста деревень у меня нет и не будет.

***

Я выехал обратно на следующее утро - собирать вещи и сдавать дела.

И в тот же день, четвёртого января, на попутке до бригады, я в первый раз попробовал сформулировать то, ради чего меня вызывали.

Не для сапёров.

Для тех, кто придёт первым.

Я достал тетрадь и стал писать прямо в кузове, коченеющими пальцами, и первое, что вывел, было заглавие:

«Что нельзя трогать в деревне, из которой ушёл немец».

И первым пунктом - не про мины.

«1. Не радуйтесь тому, что деревня цела.

Сожжённую деревню минируют редко: в неё некому возвращаться.

Целую минируют почти всегда».

Я перечитал этот пункт и понял, что написал самую страшную фразу за обе свои жизни.

И оставил её как есть.

На обратном пути полуторка сломалась под Комаричами, и я четыре часа просидел в чужой избе, куда меня пустили погреться.

Изба была полная: две бабы, старуха и пятеро детей, из которых старшему было лет двенадцать.

Меня посадили к печке и дали кипятку.

И через полчаса старшая - женщина лет тридцати пяти, худая, с обмороженными руками - спросила то, о чём я потом думал всю дорогу.

- Сынок, а ты сапёр?

- Сапёр, мать.

- А вот скажи ты мне, - она села напротив. - У нас за околицей поле. Немцы там что-то делали в ноябре, копали.

- Далеко это поле? - уточнил я.

- С полверсты. Мы туда не ходим, боимся.

- И правильно, что не ходите, - одобрил я.

- Дык нам сеять надо, - обронила она.

Я поднял голову.

- Когда сеять-то надо?

- В апреле, - она поглядела на меня как на несмышлёного. - Нам сеять надо, сынок. У нас зерно есть, нам в декабре из района привезли, четыре мешка. А поля нету.

Она помолчала.

- Мы ждём, ждём. А как ждать-то? Ежели не посеем - весь год пропал.

Старуха с печки подала голос:

- Мы уж думали сами сходить. Прощупать.

- Чем прощупать? - не понял я.

- Дык вилами, - обронила она. - Осторожненько.

Я сидел с кружкой кипятка и не знал, что им сказать.

Потому что «не ходите» тут не работало.

Не ходить - значит не посеять. Не посеять - значит следующей зимой в этой избе умрут двое или трое, и, скорее всего, дети.

А сходить с вилами - значит подорваться сейчас.

И между этими двумя вещами люди выбирают не по инструкции, а по тому, чей голос громче: голода или страха.

- Мать, - выговорил я наконец. - Я вам сейчас скажу, а вы запомните.

- Говори, сынок, - согласилась она.

- Заявку в район подавали?

- Подавали, - подтвердила она. - В ноябре ещё.

- И что вам на это ответили?

- Сказали - ждите, - она развела руками. - Сказали, сапёров нету.

Я достал тетрадь и написал на листе: название деревни, район, «поле за околицей, работы немцев в ноябре, требуется проверка, заявка подана в ноябре». И приписал ниже свою фамилию и номер части.

- Держите. Ежели через месяц никого не будет - отдайте это в район и скажите, что бумагу дал сапёр из инженерного управления.

Женщина взяла листок обеими руками.

- А это поможет? - усомнилась она.

Я честно подумал.

- Не знаю, - обронил я. - Может, и нет.

Она сложила листок вчетверо и убрала за пазуху.

- Спасибо и на том, - заключила она.

Вот эту сцену я потом вспоминал чаще всех остальных.

Потому что за полгода войны