Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

акт о прочтении, а не о расклейке.

Третье, и главное: назначить в каждом сельсовете человека, отвечающего за это, и назвать его должность.

Я долго думал, как эту должность назвать, и в итоге написал: «уполномоченный по минной безопасности села».

Ярцев, прочитав, поморщился.

- Ковалёв, вы соображаете, что вы предлагаете? Вы предлагаете создать должность в системе местных советов. Это не наша компетенция вообще ни с какой стороны.

- Так точно, понимаю, - подтвердил я.

- И кого вы туда посадите? У них в сельсовете три человека, и все три бабы.

- Значит, бабу и посадим, - не уступил я.

Ярцев сел.

- Ковалёв, вы вот что мне скажите.

- Слушаю вас.

- Вы понимаете, что это невозможно провести?

- Понимаю, - согласился я. - Только другого способа нет.

Он взял мои полторы страницы и перечитал.

- Второй пункт возьму, - задумчиво произнес он наконец. - Про акт о прочтении, а не о расклейке. Это я проведу.

- А третий пункт не возьмёте?

- А третий не проведу, - не стал он обманывать. - И первый не проведу, потому что бумага и краска идут по лимиту, а лимит на два листа мне не дадут.

Он вернул мне листки.

- Вы, впрочем, оставьте себе. Пригодится.

***

Перед отъездом из Чемлыжа я попросил Сотникова собрать людей.

Он поглядел на меня без удовольствия.

- Товарищ старшина, у них работа.

- Знаю, что работа. Мне двадцать минут.

- И чего вы им скажете такого, чего на стенке не написано?

- То же самое и скажу, - не стал я хитрить. - Только вслух.

Он подумал и послал внучку председателя колхоза по дворам.

Собралось человек тридцать: бабы, четверо стариков, десяток ребятишек, которых никто не гнал.

Я снял со стены отвисший лист, отогнул завернувшийся угол и стал читать.

Прочёл целиком, все пятнадцать пунктов, не спеша.

Меня выслушали молча.

- Вопросы есть? - окликнул я, дочитав.

Молчание.

И вот тут я в первый раз понял, до чего же скверно устроено это дело: они меня выслушали как начальство, покивали и разошлись бы, ничего не запомнив.

- Тогда я спрошу, - обронил я. - Мать, вон вы. У вас погреб есть?

Женщина лет сорока насторожилась.

- Есть погреб, как не быть.

- Лазали в него?

- Лазала. Как вернулись, так и лазаю.

- А ступеньки у вас в нём целые? - уточнил я.

Она задумалась.

И вдруг переменилась в лице.

- Верхняя битая, - выговорила она. - Мы её обходим.

В толпе кто-то охнул.

- С какой стороны обходите?

- Слева обходим. Там уступчик.

Я поглядел на Сотникова.

Сотников поглядел на меня.

- Мать, вы туда больше не ходите, - велел я. - И детей не пускайте. Совсем, покамест сапёры не придут.

- Дык у меня там...

- Я знаю, что у вас там, - не дал я договорить. - И всё-таки не ходите.

Она стояла и мяла платок.

- Товарищ военный, а сапёры-то когда?

Вот на этот вопрос у меня опять не было ответа.

Я записал её двор, фамилию и адрес, и в Севске отдал Сотникову список из семи дворов, где люди при мне вспомнили что-нибудь похожее: битые ступеньки, странно сложенные дрова, забитый лаз, доска поперёк тропки.

Из семи заявок сапёры до июня приехали в две.

В одном погребе нашли, в другом нет.

Про остальные пять я не знаю до сих пор.

***

Акт о прочтении ввели в апреле.

И вот тут случилось то, чего никто из нас не ожидал.

Требование прочитать вслух на сходе оказалось важнее самого текста.

Потому что человек, который читает вслух двадцати бабам, не может прочитать плохо. Он останавливается, объясняет своими словами, отвечает на вопросы и повторяет то, чего не поняли.

Он делает ровно то, что делал Никита Фомич в Гнилицах, - три раза подряд, покамест не дошло.

За апрель по фронту подрывы местного населения снизились на четверть.

За май - ещё на треть.

Цифру считал не я - считал статистический отдел управления, и я к этим цифрам не имел отношения, кроме той полторы страницы, из которой прошёл один пункт из трёх.

В марте меня перевели с постоя у сапожника в общежитие управления - четыре койки в бывшей учительской, печка, стол и одно окно.

Соседями оказались Лаптев, Дорошенко и капитан из отдела заграждений, который приезжал раз в неделю и остальное время где-то мотался.

С Дорошенко мы к тому времени сработались настолько, что молчали вместе часами, и это было хорошо.

А в конце марта он вдруг заговорил.

Мы сидели вечером у печки, и он вертел в руках нераспечатанное письмо.

- Ковалёв, вы женаты?

Вопрос был такой неожиданный, что я не сразу нашёлся.

- Не женат и не был.

- Ага, - повертел он конверт. - А я был.

Он поглядел на огонь.

- Жена и дочь. Остались в Речице, в сорок первом. Я их вывезти не успел, я в тот день был в части.

Я молчал.

- Я в ноябре туда вошёл со своими, - обронил он. - Первым в город. Мне разрешили.

Он замолчал надолго.

- И нашли кого-нибудь?

- Соседку нашёл, - он положил письмо на колено. - Она мне сказала, что их в сорок втором увезли. Куда - не знает.

Он поглядел на конверт.

- А это вот от справочного бюро. Третий запрос. Первые два пришли пустые.

- Чего ж не открываете?

- Третий день не открываю, - признал он. - Как получил.

Мы посидели молча.

- Дорошенко, я вас спросить хочу.

- Спрашивайте.

- Вы помните, как вы про гармошку писали? Двенадцатый пункт.

Он повернулся ко мне.

- Помню, конечно.

- Вы тогда лист порвали.

- Порвал, - не стал он отрицать.

- Это из-за них было?

Он долго не отвечал.

- Из-за неё, - обронил наконец. - Дочке в сорок первом было девять. Ровно как тому мальчику в Речице.

Он положил письмо на стол, нераспечатанное, и придавил его кружкой.

- Завтра открою.

***

Открыл он его через неделю, при мне, и там был отказ: сведений не имеется, розыск продолжается.

Он прочитал, сложил и убрал в планшет.

И на следующий день работал как обычно.

Я потом много раз думал, что вся эта война состояла из людей, которые на следующий день работали как обычно.

И