Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

понимал, что это значит, и не удивился.

Удивило другое.

В той же бумаге стояло присвоение звания старшины.

Я про это узнал случайно, от Лаптева, который к тому времени тоже перебрался в управление и который всё узнавал первым.

- Товарищ старший сержант, вас поздравлять можно? - окликнул он.

- С чем именно поздравлять? - не понял я.

- Дык вы старшина с двадцать восьмого числа, - он поправил очки. - Я приказ вчера подшивал.

Я поглядел на свои погоны.

И вспомнил Панкратова - как он в июне шёл через жнивьё, кряжистый, в мокрой на спине гимнастёрке, с широкой продольной лычкой.

Тогда мне казалось, что старшина - это очень высоко.

А сейчас...

Сейчас как будто нет.

***

Работа моя с февраля переменилась и стала такой, какой я её представлял себе меньше всего.

Я стал ездить.

Не по деревням - по сапёрным подразделениям, и не проверять, а учить.

Началось это с указаний, которые мы написали в январе. Их разослали по армиям, и через месяц выяснилось то, о чём предупреждал Дорошенко: бумагу прочли, а работать по ней не начали.

Ярцев вызвал меня в конце февраля.

- Ковалёв, вот вам сводка, - придвинул он лист. - Читайте.

Я прочёл.

За февраль по фронту: сто восемьдесят три подрыва местного населения, сорок девять военных. Против декабрьских ста девяти и семнадцати.

Стало хуже вдвое.

- Товарищ майор, а почему хуже стало? - не понял я.

- Потому что освободили втрое больше, - пояснил он. - В абсолютных цифрах хуже, а на тысячу населения - примерно так же.

Он забрал сводку.

- То есть наша с вами бумага не дала ничего.

Я молчал.

- Ковалёв, я не в укор, - уступил он. - Я тоже её писал.

Он прошёлся по комнате.

- Я вот чего не понимаю. Двенадцать тысяч экземпляров. Расклеили. Мне из четырёх районов доложили, что расклеили лично, с актами.

- И что дальше вышло? - уточнил я.

- И ничего дальше, - развёл он руками и остановился. - Люди ходят в погреба.

Я поглядел на сводку у него в руках.

- Товарищ майор, а можно я поеду?

- Куда это вы собрались?

- В район. В любой, где расклеили.

Ярцев поглядел на меня.

- Зачем вам туда?

- Поглядеть, как это выглядит на месте.

Он подумал секунд десять.

- Езжайте, - разрешил он. - Только не в любой. Езжайте в тот, где доложили с актами.

Я выбрал Севский район - тот самый, про который говорила наборщица в типографии.

Ехал двое суток, попутками, и добрался четвёртого марта.

Райисполком помещался в единственном уцелевшем каменном доме, и председателем там был человек лет сорока пяти, без левой руки, по фамилии Сотников.

Он меня принял без всякого воодушевления.

- Из управления? - оглядел он мои погоны. - Проверять приехали?

- Не проверять, - возразил я. - Поглядеть.

- Одно и то же, - не поверил он. - Ну, глядите.

Он полез в стол здоровой рукой и вытащил папку.

- Вот акты, - придвинул он папку. - Одиннадцать сельсоветов, во всех расклеено. Даты, подписи, всё как положено.

Я взял папку и стал листать.

Акты были настоящие. Подписи разные, почерки разные, даты по числам - ни малейшего признака того, что их написали за один вечер в одном кабинете.

- Товарищ Сотников, а можно я в какой-нибудь сельсовет съезжу? - попросил я.

- Езжайте, кто ж вам запретит.

- С вами?

Он поглядел на меня.

- А зачем вам со мной? - не понял он.

- Затем, что без вас мне никто ничего не скажет, - пояснил я.

Сотников подумал.

И согласился - впервые за разговор без раздражения.

Мы поехали в Чемлыж на следующее утро, на телеге.

Дорога заняла три часа, и за эти три часа он мне рассказал больше, чем все акты вместе взятые.

- Товарищ старшина, а вы правда думали, что бумажка сработает?

- Думал, что сработает.

- Ага, - хмыкнул он и покачал головой.. - Ну, я вам сейчас покажу, как она работает.

***

Мы приехали в село около полудня.

Село было большое, дворов на сотню, из которых уцелело около сорока. Люди вернулись в январе, и к марту тут уже было что-то похожее на жизнь: дым из труб, дети на улице, две коровы на всё село.

Памятка висела на стене сельсовета.

Она висела там третий месяц, и я её узнал за двадцать шагов, потому что серая бумага сильно выгорела.

Мы подошли.

И вот тут я увидел то, ради чего, собственно, и приехал.

Памятка висела высоко.

Её приклеили на высоте примерно моего роста, то есть выше глаз человека среднего роста, и приклеили на плохо оструганную доску, отчего бумага пошла складками.

Верхние строчки читались.

Нижние - нет.

Нижнюю треть листа отклеило от сырости, она отвисла и завернулась, и чтобы её прочесть, надо было подойти вплотную и отогнуть.

Я подошёл и отогнул.

Там были пункты с одиннадцатого по пятнадцатый.

Тот самый четырнадцатый - «как лезть, ежели всё равно полезешь». И пятнадцатый - про заявку на поле.

Три месяца их никто не читал.

- Товарищ Сотников, а кто её клеил?

Он поглядел на лист.

- Я и клеил, - подтвердил он. - Своей рукой, в декабре.

- Почему так высоко приклеили? - уточнил я.

- Дык чтоб не сорвали, - пожал он плечами. - У нас бумага дорогая. На самокрутки рвут.

Я стоял и глядел на этот отвисший угол.

И понимал, что мы с Дорошенко двенадцать дней спорили о каждом слове, а всё дело решили клейстер, сырость и человек, который приклеил лист повыше, чтоб его не украли на курево.

- Товарищ Сотников, а вы её читали вслух?

Он повернулся ко мне.

- Это как - вслух?

- Вслух, на сходе. Людям.

- Дык она ж написана, - не понял он. - Кто хочет - прочтёт.

***

Из Чемлыжа я уехал вечером и всю дорогу назад просидел с тетрадью.

К Севску у меня было готово предложение на полторы страницы, и я его тем же вечером переписал набело.

Оно было простое до неприличия.

Первое: печатать памятку не на одном листе, а на двух - крупным шрифтом, чтобы читалось с трёх шагов.

Второе: рассылать её не в райисполкомы, а в сельсоветы, с обязательством прочитать вслух на сходе и составить