Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

убрал его в планшет. - Это опись. Без неё остальное - просто бумага.

Он застегнул планшет.

- Ковалёв, я вам оставляю выбор. Вы можете это сжечь сегодня же, и никто никогда ничего не узнает.

- А вы?

- А я буду знать, - не стал он спорить. - Но я и так знаю.

Он поднялся и подошёл к печке.

- И вот теперь, когда мы с этим разобрались, я вам скажу, зачем приехал.

Я поглядел на него.

- Так вы не за этим приехали?

- Не за этим, - ответил он. - Это я по дороге.

Он вернулся и сел.

- Ковалёв, вам говорит что-нибудь слово Zeitmänner?

У меня похолодели пальцы.

- Говорит, товарищ подполковник.

- Я так и думал, - кивнул он. - Ваша вторая тетрадь через Астахова попала ко мне в августе. Я её читал.

Он выложил на стол вторую папку - тонкую, новую, из серого картона.

- В сорок шестом году в лагерях для военнопленных проведён опрос сапёрных офицеров, - произнес он. - Опрашивали по одному вопросу: кто выполнял долгосрочное минирование населённых пунктов.

- Я читал протоколы. Восемь штук.

- Их не восемь, - поправил он. - Их сорок один. Вам показали восемь.

Он раскрыл папку.

- По результатам опроса выявлено четверо. Двое погибли в сорок пятом. Один умер в лагере от тифа в феврале сорок шестого.

Он поднял глаза.

- Четвёртый жив, - сказал он.

Я сидел и не мог выговорить ни слова.

- Ковалёв, вы понимаете, что я вам сейчас скажу?

- Кажется, понимаю.

- Скажите вслух.

- Хальм, - выговорил я.

Крутов кивнул.

- Хальм Эрих, тысяча девятьсот шестого года рождения, гауптман, инженер-строитель по образованию, - он читал не по бумаге, а по памяти. - Взят в плен в апреле сорок пятого в Восточной Пруссии. Содержится в лагере под Минском.

Он закрыл папку.

- Восемнадцать месяцев числился рядовым сапёром и никем не выявлялся. Опознан в октябре, по показаниям другого пленного.

Я сидел за столом в конторе районного совета Осоавиахима, в декабре сорок шестого года, и держался за край стола, потому что иначе, кажется, поехал бы вместе с табуретом.

Три с половиной года.

Хутор с погребом под дорогой. Скат под деревней с нашими собственными воронками. Проход на нейтралке, где нитку положили после нас. Орёл, двенадцать кварталов, школа с госпиталем на сто двадцать коек. Гнилицы и разбитая ступенька. Панкратов с осколком в груди.

Всё это лежало между мной и человеком, который сидел в лагере под Минском и восемнадцать месяцев числился рядовым сапёром.

- Скажите, - выговорил я. - Зачем вы мне это рассказываете?

И вот тут он сделал то, чего я не ждал.

Он поглядел на меня - долго, тем самым своим взглядом, которым глядел в сорок третьем в избе с керосиновой лампой, - и ответил:

- Затем, что он про вас спросил.

Я решил, что ослышался.

- Что он такое сделал? - не поверил я.

- Спросил про вас, - повторил Крутов. - На третьем допросе, в ноябре.

Он придвинул папку.

- Его допрашивали по объектам. Он отвечал охотно и подробно, потому что ему уже нечего терять и потому что он, судя по всему, считал это работой.

Он раскрыл на закладке.

- И на третьем допросе он сам задал вопрос. Один-единственный за всё время.

Я глядел на его руки.

- Он спросил, - произнес Крутов. - Жив ли тот человек, который читал его надписи.

В конторе стало очень тихо.

Слышно было, как за стеной Ткаченко возится с печкой и как на улице кто-то гонит подводу.

- Он назвал вас, Ковалёв, - договорил он.

- Как назвал?

Крутов поглядел на меня.

- Der Maulwurf, - ответил он. - Крот, - добавил мой собеседник и закрыл папку и завязал тесёмки.

- А теперь главное, и вы дослушайте.

Он положил ладони на стол.

- С января сорок седьмого при инженерном управлении создаётся группа для работы с этой категорией пленных. Задача: получить от них всё, что они помнят, - объекты, схемы, места, сроки.

Он поглядел на меня.

- Потому что того, что они поставили, в земле лежат десятки тысяч. И только они знают где.

Я поднял голову.

- Скажите, товарищ подполковник, - обратился я к Крутову.

- Слушаю вас.

- Вы предлагаете мне работать с ним?

- Я вам ничего не предлагаю, - ответил он. - Я вам сообщаю, что запрос на вас уже подан. Астаховым, в ноябре.

Он поднялся и стал надевать шинель.

- Ответ придёт в январе.

Он застегнулся и взял шапку.

- Ковалёв, я поеду, - произнес он. - Мне к утру в Курск.

Он подошёл к двери и остановился.

- И вот вам последнее, а дальше решайте сами.

Он поглядел на меня через плечо.

- Он говорит по-русски, - сказал подполковник.

Я сидел.

- Плохо, но говорит, - договорил Крутов. - Он выучился в лагере за полтора года. Сам.

Он надел шапку.

- Как вы думаете, зачем человеку сорока лет, который сидит в лагере под Минском, учить русский язык? - спросил он и вышел.

***

Я просидел в конторе до полуночи.

Передо мной на столе лежали сто восемь листов моего собственного дела, которое я мог сжечь в печке за десять минут.

И тонкая серая папка, которую Крутов забыл - или оставил нарочно, я так и не понял.

Я не сжёг ничего.

Я сидел и думал про человека, который три с половиной года был для меня почерком, потом фигурой, потом строчкой в чужом протоколе.

И который теперь оказался живым сорокалетним инженером, выучившим за полтора года чужой язык.

Затем, чтобы разговаривать.

Со мной.

Продолжение - Люди времени