Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

- Так точно, я, - отозвался я.

- Ага, - отметил он что-то в тетради. - Ну садитесь.

По его лицу я понял, что моё присутствие тут ему уже объяснили и что объяснение его не убедило.

Первое заседание длилось четыре часа и не дало ничего.

Спорили о структуре.

Ярцев предлагал строить указания по типам объектов: жилые дома, хозяйственные постройки, колодцы, дороги, мосты. Логично и удобно.

Гольцман предлагал по типам зарядов: натяжные, нажимные, замедленного действия, комбинированные. Тоже логично.

Дорошенко предлагал делать как в наставлении по разминированию сорок второго года, только с поправками.

Меня спросили последним и, кажется, из вежливости.

- Ковалёв, ваше мнение? - окликнул Ярцев.

- Товарищ майор, разрешите вопрос сперва.

- Спрашивайте, для того и собрались.

- Для кого мы это пишем?

Ярцев поглядел на меня.

- Для инженерных частей, - отозвался Ярцев.

- Тогда это лишняя работа, - возразил я. - Инженерные части и так знают. У них есть наставление и есть опыт.

В комнате стало тихо.

Гольцман перестал записывать.

- А для кого, по-вашему? - не понял Ярцев.

- Для тех, кто входит в деревню первым, - пояснил я.

- Это кто такие? - уточнил он.

- Стрелковый взвод. Обозники. Комендантский патруль. Председатель сельсовета, которого назначили вчера. Учительница, которая пришла открывать школу.

Я поглядел на них.

- И бабы, товарищ майор. Больше всего - бабы.

Ярцев отложил карандаш.

- Старший сержант, вы понимаете, что мы пишем документ инженерного управления фронта?

- Понимаю, товарищ майор.

- И что его получат инженерные части, а не бабы? - не уступал он.

- Понимаю, товарищ майор. Только гибнут бабы.

Дорошенко в углу перестал вертеть папиросу.

- Он прав, - вставил он вдруг.

Ярцев повернулся к нему.

- Поясните вашу мысль.

- У меня в декабре на участке - сто девять подрывов местного населения, - Дорошенко положил папиросу на стол. - Сто девять, товарищ майор. И семнадцать военных. И все сто девять - это люди, которые ни одного нашего наставления никогда не прочтут.

Он поглядел на Ярцева.

- И я, честно скажу, не знаю, что с этим делать. Я в декабре трижды собирал сельсоветы и говорил им: не ходите. А они ходят.

- А почему ходят? - не понял Гольцман.

- Потому что жить надо, - отозвался я.

Спорили мы ещё три дня.

И на четвёртый Ярцев сдался - не потому, что его убедили, а потому, что пришла сводка за декабрь по фронту, и цифра в ней была такая, что спорить стало не о чем.

- Ладно, - уступил он на четвёртом заседании. - Делаем две части.

Он расчертил лист.

- Первая: для инженерных частей. Порядок работы, признаки, техника, всё как положено. Пишем мы с Гольцманом.

- А вторая часть чья?

- А вторая, - он поглядел на меня. - Вторая - то, о чём вы третий день говорите. Памятка. Одна страница. Пишете вы с Дорошенко.

- Товарищ майор, одной страницы мало, - возразил я.

- Одна страница, Ковалёв, - не принял он возражения. - Потому что две никто не прочтёт.

***

Комнатку нам с Дорошенко отвели на втором этаже, в бывшем номере районной гостиницы: одно окно, две табуретки, стол и печка, которая грела ровно первые два часа после топки.

Топили мы её сами.

Дров выдавали по норме, нормы не хватало, и к четвёртому дню Дорошенко начал подтапливать черновиками.

- Ковалёв, вы не жалейте, - обронил он, скомкав очередной лист. - Оно всё одно негодное.

- А ежели пригодится?

- Не пригодится, - не принял он возражения. - Я его вслух прочёл, а оно не читается.

Он оказался человеком, которого я сперва недооценил.

Дорошенко был не из тех, кто придумывает. Он был из тех, кто чувствует фальшь, - а это, как я потом понял, ценнее вдвое.

Он брал мой текст, читал его вслух и на середине останавливался.

- Вот тут не так.

- Что именно не так?

- Не знаю, - он морщился. - Но человек так не скажет. Тут по-книжному вышло.

И я переписывал.

За двенадцать дней я переписал эту страницу двадцать три раза, и каждый раз он находил в ней место, на котором спотыкался живой человек.

На шестой день мы поссорились.

Поссорились из-за одного слова.

Я написал: «Не прикасайся к вещам, оставленным в доме».

- Не годится, - обронил Дорошенко.

- Чем не годится?

- Тем, что в доме всё оставлено, - он развёл руками. - Она вернулась в свой дом, там её вещи. Все до одной.

- Так я про немецкие.

- А она их различит?

Вот тут я разозлился.

- Дорошенко, ежели мы будем всякое слово так вертеть, мы за месяц одну страницу не напишем.

- Не напишем, - не уступил он. - И правильно, что не напишем.

Он поднялся и подошёл к печке.

- Ковалёв, вы поймите, - обронил он, глядя в огонь. - У нас с вами всякое неточное слово - это человек. Не выговор, не взыскание, а человек.

Он поворошил угли.

- Я в Речице в ноябре видал, как хоронили мальчишку с гармошкой. Он её на подоконнике нашёл, в чужой хате.

Он повернулся ко мне.

- Так вот я про эту гармошку двадцать раз перепишу и не поморщусь.

После этого мы не ссорились ни разу.

***

Вот эту страницу мы с Дорошенко писали двенадцать дней.

Двенадцать дней, из которых первые четыре ушли впустую, потому что мы оба писали по-военному.

Получалось так: «При обнаружении признаков минирования запрещается производить какие-либо действия до прибытия специалистов инженерной службы».

Правильно и совершенно бесполезно.

Дорошенко первым и не выдержал.

- Ковалёв, а вы вслух это прочтите, - потребовал он.

Я прочёл.

- И теперь представьте, - произнес он. - Что это читает баба сорока лет, у которой четыре класса и трое детей.

Мы сидели над этой страницей вечерами, в отведённой нам комнатке с одним окном, при керосиновой лампе, и переписывали её раз двадцать.

И постепенно нащупали.

Первое, что мы поняли: нельзя писать «запрещается».

Человеку нельзя запретить лезть в собственный погреб, если у него там картошка. Он полезет - не сегодня, так через неделю, потому что голод сильнее запрета.

Значит, надо не запрещать, а объяснять, где именно опасно.

Второе: нельзя перечислять типы мин. Ни один человек, кроме сапёра, их