Читать книгу - "Капля крови на бусине дзи - Элла Чак"

Я пыталась схватить отца за руки, ослабить путы, но все, что мне удалось – натянуть полы генеральской мантии, вздувшейся парусом в безветрии к небесам.

– Не делайте этого! Он не виноват! Он не крал! Гуань Юй!!! – орала я, закрывая отца своим телом от побоев, пока генерал предавался на озере любви с той, что вновь овладела телом, – Гуань Юй, помоги!!! Будь ты проклят, Гуань Юй! Ты и твоя алая мантия!!! Будьте все вы прокляты!!!

Один из солдат бросил под ноги отца полыхающий факел в сухие сосновые иглы.

Скованное тело морщилось, покрываясь волдырями и рытвинами ожогов. Он взвыл от боли, пока легкие не покрылись копотью и влага альвеол не закипела и не лопнула.

– Папа… папа… – Я стояла в огне, держа в кулаках генеральскую алую мантию, – прости, отец! Прости, меня!

– Доченька… – вырвались бульканья из его рта, лишенного сгоревших губ, и черные зубы еле смыкались, пока он хрипел: – Любимая…

Ну сколько… сколько раз они будут видеть меня, умирая?!

Жуаньюй – посланница смерти!

Еще вчера мне казалось, что я никогда не стану такой, как Му Синь, но видя, как люди генерала жестоко расправляются с моей семьей, я представляла, как буду мучить каждого из них бесконечное количество раз.

Сердце вспыхнуло ненавистью к солдатам, выпотрошившим мать, спалившим заживо отца за кусок тряпки!

За кусок алой мантии.

Тело отца запретили снимать со столба до следующего утра. Я стояла рядом и держала в руках кусок ткани, ставший для солдат армии Гуань Юя важнее жизни. Местные назвали столб проклятым, как и деревню, ведь они не понимали, какие силы держат алый шелк над землей. Почему ткань не сгорела, почему алая лента рвется в небеса при полном штиле? Почему не сохнет лужа крови, оставленная моей матерью?

К утру возле тела рыдала и убивалась Жуаньюй, когда армия генерала ушла.

Брат верил, что она не крала. Юншэн пытался разыскать Гуань Юя, пройдя пешком по следу армии, но ему не дали даже приблизиться к генеральской палатке.

Все, что он смог, пока мой призрак швырял в стражу Гуань Юя камни, которые удавалось поднять через раз, – выкрикивать имя сестры, но силы были не равны.

Кто-то из старших по рангу велел высечь крестьянина за наглость, но стальной голос остановил солдата с занесенной над братом палкой.

– Отпустить! Немедленно! И… – добавил человек, пока я без сил опустилась на землю, прижав лоб к коленям, – дайте ему лошадь. До деревни тысяча ли[53].

Лежа на земле, я узнала голос, но это не был Гуань Юй, это был его заместитель, то самый, которого я не смогла рассмотреть на пруду.

Юншэна силой закинули в седло и хлестнули коня по крупу, чтобы парень уносил ноги от императорской армии.

За Юншэном я бы уже не угналась, потому последовала в сторону величественной палатки в окружении знамен императора, в которой скрылся тот, что пощадил брата и дал ему лошадь. Я была лишь тенью, и никто меня не видел, никто не замечал.

Сквозняк развеял занавеси, когда мой призрачный дух оказался внутри вместе с влетевшим под крышу полога шмелем.

Гуань Юй лежал лицом поверх стола, спрятав лицо в руках и уткнувшись в какие-то карты, и грудь его вздымалась то ли от гнева, то ли от истерики, пока двое его людей пытались привести генерала в чувство.

– Убирайтесь! – он оттолкнул рывком сразу троих, – пошли прочь!

– Мой генерал, – к начальнику подошел тот, кому Гуань Юй хотя бы не врезал сразу. – Вы не можете ничего исправить. Не можете изменить решение императорского сяовэя[54] о казни простолюдинов, – произнес он намного мягче. – Вы мой дацзян[55], я сделаю, как прикажете. Вон! – рявкнул он на присутствующих, и те поспешно удалились.

– Простолюдин… – повторил Гуань Юй, – «просто людей»! Ты слышишь себя? Простых людей нельзя убивать за обрывок ткани. Они не куски мяса, чтобы потрошить и зажаривать. Они были людьми. Просто. Людьми. Не военными, не врагами. Родителями. Ее… родителями… родителями Чжоу Жуаньюй. Я не спас их… Я ИХ УБИЛ!

– Никто не понял, никто не мог поверить, что вы отдадите крестьянке…

Гуань Юй зарычал и бросил в заместителя кинжалом, от которого тот увернулся, а меня спасла бестелесность (в кои-то веки хорошо, что я всего лишь туман).

– …что вы отдадите мантию Чжоу Жуаньюй. Такими дарами крестьяне обладать не имеют права. Покидая после ночлега дом Чжоу, сяовэй нашел генеральскую алую мантию.

– Я укрыл мантией Чжоу Жуаньюй. Девушку, которая была со мной, пока умирали ее мать и отец.

– Мне жаль, – произнес командир, рангом ниже в командном составе, чем Гуань Юй. Я уже услышала так много, но все еще не видела его лица. – Вы с Чжоу не сможете… быть вместе. Пусть все останется, как есть. Я прослежу и все улажу.

Он имел в виду статус и долг генерала перед императором и страной. Ничто не могло измениться. Ничто не позволит генералу и крестьянке вступить в законный брак.

– Забирай! – Гуань Юй сорвал с груди форменного халата нашивку «буфан»[56] и вложил в руку своего (я была уверена) не только напарника, но и друга. – Я возвращаюсь. Ты должен понять! Она – как целая жизнь.

Тот встряхнул главнокомандующего за плечи:

– Генерал Гуань Юй! Вы управляете полусотней цзюней[57]! Вы. Не. Можете. Бросить армию. Вы служите Императору! Вы – генерал Поднебесной. Мы воины. Наши жизни принадлежат стране, императору, а уже то, что осталось, – женщинам.

– Что ты понимаешь?! Что ты можешь знать?! Ты… – запнулся Гуань Юй, – ты любил? Отвечай! Скажи, как другу, сдавалось ли в плен твое сердце, желало ли оков своей единственной? Скажи, Лян Фан?

«Какого… черта, дьявола и Хуайшуцзина[58] в квадрате тут происходит?! ЛЯН ФАН??»

Я пыталась встать так, чтобы рассмотреть лицо человека, кого Гуань Юй назвал Лян Фаном.

Боги, что же со всеми нами случилось, раз монаху с десятью шипами на голове пришлось отправить призрак моей души на две тысячи лет в прошлое.

Кто мы?

Мы все!

В чем каждый из нас виновен, что спустя две тысячи лет мы стали вынуждены вернуться смертными, богами или демонами?

Наконец-то, двигаясь по кругу на цыпочках, мне удалось увидеть лицо Лян Фана. Это был он… как же я по нему скучала… Такого же возраста, каким я оставила его в будущем. Только волосы длинные, на висках выбриты и собраны на макушке в пучок. Он был в традиционной воинской экипировке, вооруженный сложенными крест-накрест за спиной двумя широкими мечами дадао.

Протянув руку к щеке Лян Фана, я боязливо прикоснулась к его коже. Тут же на место прикосновения опустился лапками шмель, жужжавший все это время под пологом шатра.

Лян Фан опустил руку поверх