Читать книгу - "Маньчжурский гамбит. Том 8 - Павел Барчук"

которую выдолбил Осеев, пряталась в стене основного хода, шагов за двадцать до неё. Тимоха вскрыл заначку, посветил лампой, которую предусмотрительно взяли с собой.

Ящики стояли на месте. Рядом лежал свёрток в клеёнке.

Его я взял первым. Развернул, глянул. Рукописная копия. Ровные столбики иероглифов, внизу штемпель, перерисованный рукой Манью. На настоящий похож весьма отдалённо. Сунул свёрток за пазуху. Завтра эта бумага переедет к Соломону. Пусть ищет для неё место понадёжнее.

Потом взялись за слитки. Тимоха откинул крышку ближнего ящика, я принялся заворачивать металл в тряпьё, чтобы не звенел. Вахмистр укладывал в мешок. Всё как в прошлый раз, у топливной ямы. Только теперь без угольной пыли.

— Десяток, — шепнул наконец пластун, взвесив мешок на руке. — Для первого раза самое оно.

Доски вернули на место, мешок оставили у стены. Поднявшись, я посмотрел вправо. Туда, где чернела узкая нора.

— Пойдём-ка глянем, — сказал я.

Казак покосился на правый рукав, потом на меня.

— Это зачем ещё, Павел Саныч? Мы ж за золотом пришли.

— Затем, что японцы сейчас тоже ищут золото. Помнишь, что лежало у майора на столе?

— Дык папка ж. Со склада.

— Вот. Со склада, который якобы обчистили хунхузы. Получается, майор сам свой склад и обнёс. А раз обнёс, где-то же он добро спрятал. Где японцы будут искать первым делом?

Вахмистр помолчал. Потом тихо, с чувством выругался.

— В доме у него. Сами ж их и надоумили.

— Сами, но нам надо было опорочить чёртова майора в глазах своих же, — согласился я. — Пойдём.

Мы добрели до тайного механизма, который открывает ход в винный погреб, замерли.

Тишина.

А потом из-за стены донеслось: тук. Пауза. Тук-тук. Снова пауза.

Тимоха рядом перестал дышать.

Стучали размеренно, без спешки. Чем-то твёрдым. Рукоять, а может, молоток. Так простукивают стены, когда ищут пустоту. Мастера стучат, а кто-то стоит рядом и слушает.

Тук. Тук.

Звук пришёл совсем рядом.

Тук.

И тишина.

По ту сторону стены кто-то стоял и думал. Долго. Секунд десять, наверное.

Потом там кашлянули. Послышался голос, недовольный, усталый. Затем чьи-то шаги. Они, к счастью, удалялись. Мы с Тимохой переглянулись. Всё то время он лампу не гасил: нет смысла. Стенка, которая отделяет погреб от тоннеля, сплошная, как монолит.

Похоже, вежливый человек из Порт-Артура решил начать с погреба. Очень разумно, между прочим. Я бы на его месте начал там же.

Выждали ещё минут пять. За стеной было тихо.

— Не нашли, — прошептал Тимофей.

Купец, сволочь такая, сделал подземный ход на совесть.

— Сегодня не нашли, — нахмурился я, — но это вопрос времени. Японцы, Тимоха, народ дотошный. Рано или поздно кто-нибудь из них сообразит, почему в одном месте кирпич звучит не так, как везде.

Мы вернулись обратно к развилке. Вахмистр подхватил мешок одной рукой и дальше нёс так бережно, будто внутри лежало что-то живое. До самого склада молчали. Только у лестницы казак обернулся и посмотрел в темноту, туда, где остался правый рукав.

— Заваливать его надо, Павел Саныч. Пока не поздно.

— Надо, — согласился я.

Вспомнилось, сколько грохота бывает, когда ломается крепь. Сколько земли сыплется сверху. Тихо такое не провернёшь. Значит, придётся громко. Один чёрт, правый рукав, который ведёт в особняк, скоро утратит свою ценность.

Наверху Тимоха первым делом приладил половицу, задвинул носилки с тазиком на место и защёлкнул замок. Мешок закинул на плечо легко, будто охапку дров, и двинул к себе. Охранять до утра. Подозреваю, что спать он сегодня собирался, положив этот мешок под голову.

Из-под двери лазарета тянулась жёлтая полоска. Манью опять сидела при деде. Тот уже, по словам Лебедева, чувствует себя гораздо лучше, но доктор пока не торопился отпускать травника. Мне кажется, ему до одури нравилось лечить китайца.

Я не стал сразу заходить к девчонке. Сначала решил проветрить голову.

Мороз на улице стоял звонкий, звёзды висели низко, крупные, как в деревне. Хотя… по сути, мы и есть в деревне. Только деревня очень большая.

Прошёлся вдоль пакгауза, мимо конюшни, к запасному пути, где в темноте горбатился вагон с танком.

Возле вагона мерцал фонарь. Ну конечно. Где ещё быть французу в третьем часу ночи.

Гастон сидел на ящике у приоткрытой двери, шарф намотан до самых глаз. Рядом на жаровне калились кирпичи. Увидев меня, танкист даже не удивился. Будто мы договорились встретиться именно здесь и именно сейчас.

— Не спится, князь?

— Дела. А ты чего мёрзнешь?

— Грею. — Гастон кивнул на кирпичи, потом похлопал рукавицей по борту вагона. — Ей холодно. Воду из радиатора я слил ещё в ноябре, иначе бы блок порвало. А масло на таком морозе становится как мёд. Если не греть, она не проснётся, когда понадобится.

Он сказал «она» так, будто речь шла о женщине. Впрочем, для Гастона, наверное, так оно и было.

— Губернатор согласился, — сообщил я. — Вагоны до Чанчуня и охрану обеспечит нам. Всё, как я тебе говорил.

Француз помолчал, потом с грустью спросил:

— Значит, продал всё-таки?

— Обменял.

— Это одно и то же, князь. Только звучит красивее. — Он покосился на вагон, потом на меня. — Когда отдадим?

— На Святках. Заведёшь при губернаторе, покажешь его людям, что к чему. Табличку снимешь, как договаривались.

— Сниму.

Помолчали. Где-то на краю лесопилки перекликнулись караульные.

— Гастон, — спросил я. — А громко она ревёт? Если завести во дворе?

Француз посмотрел на меня с подозрением.

— Громче, чем твоя пилорама. Когда она идёт, в домах звенят стёкла. А почему ты спрашиваешь?

— А если сравнивать с тем, как ломается крепь в шахте?

Гастон долго смотрел на меня. Потом ответил:

— Князь, я не знаю, как ломается твоя крепь. Но уверен, колесница будет громче. Намного.

Ну вот и чудно. Именно это я и хотел услышать.

— А ещё я видел, как вы с казаком час назад зашли в медчасть, — сообщил вдруг француз всё тем же скучающим тоном. — И как только что вышли. С мешком. Тяжёлым.

— И что?

— Ничего. — Гастон пожал плечами. — Просто видел. Я не спрашиваю, князь. Я француз, а не дурак.

Хлопнул его по плечу и пошёл обратно.

Полоска света под дверью лазарета никуда не делась. Постучал тихонько, костяшками пальцев. Не дожидаясь ответа, вошёл.

Шэнь спал на койке, отвернувшись к стене. Дышал ровно, с едва слышным присвистом. Манью сидела у столика с лампой и перебирала какие-то сушёные корешки. Раскладывала их на кучки: в одну, в другую, в третью. По только ей известной системе.

Подняла голову. Глянула на меня, потом на мои сапоги. На них налипла жёлтая подземная глина.

— Вы были внизу, — не спросила, а констатировала она.

Отпираться не стал. Девчонка этот ход знает лучше меня. Сама по нему бегала.

Сел на табурет напротив. Помолчал,