Читать книгу - "Маньчжурский гамбит. Том 8 - Павел Барчук"

всё в тот же день, как вы сойдёте с поезда. А золото полежит у меня. Я ведь остаюсь до весны, вы не забыли? Вот и буду потихоньку отправлять. По два слитка, по три. Без спешки, без шума.

Ну вот. Именно это я и хотел ему предложить. Только Соломон додумался сам и раньше. Теперь ещё и цену поставит такую, будто это он мне одолжение делает.

— И сколько вы за это возьмёте? — спросил я, не скрывая усмешки.

— Двадцать, — не моргнув глазом заявил еврей.

— Пять, — отрезал я.

Ростовщик схватился за сердце. Аккурат за то место, где лежали Тимохины часы.

— Пять⁈ Князь, вы хотите, чтобы старый Соломон рисковал головой за пять процентов? Да я за пять процентов даже ковёр не стану вытряхивать. А тут… Вы знаете, сколько стоит курьер до Шанхая? Вы знаете, сколько стоит курьер, который не задаёт вопросов? А сколько стоит курьер, который не задаёт вопросов и при этом не исчезает вместе с грузом?

— Семейный подряд, Соломон Маркович, — напомнил я. — Тимофей вам, считай, сын. Посмотрите на часы. Там написано.

Блаун выразительно покосился на портьеру. За ней было подозрительно тихо. Наверное, жених с невестой продвинулись дальше «здравствуйте». Например, до «как поживаете».

— Вот потому и десять, — вздохнул он. — Чужому я бы сказал тридцать и спал бы спокойно. Десять, князь. Это моё последнее слово. Последнее, понимаете? Дальше меня можно только хоронить.

— Десять, — согласился я.

В принципе, на то и рассчитывал.

Соломон просиял. Потом спохватился, вернул лицу скорбное выражение. Поздно. Я уже всё видел.

— Теперь обсудим детали, — продолжил он деловито. — Вы ведь не собираетесь, как в прошлый раз, тащить мешки через мою парадную дверь?

— Собираюсь. Каждый день понемногу.

— Каждый день⁈ — ахнул Соломон Маркович.

— Жених к невесте ездит с подарками, — пожал я плечами. — Вы же сами ему велели. Хоть каждый день, говорите, заходи.

Блаун прищурился, посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Я велел, — произнёс он медленно. — Боже ж ты мой. Я сам это сказал. Кто меня тянул за язык? — Ростовщик помолчал, а потом в его взгляде мелькнуло нечто, весьма похожее на уважение. — Хотя… Жених, который каждый день таскает подарки. И тесть, который каждый день делает кислое лицо, потому что ему надоели эти подарки. Князь, на это даже японцы не посмотрят. На это никто не посмотрит. Это скучно.

— Совершенно с вами согласен. — Я подался вперёд, понизил голос. — И ещё. Вместе с первым подарком вам привезут бумагу. Одну. Копию некоего соглашения. Её надо будет сохранить.

Ростовщик посмотрел на меня долгим взглядом. Лицо у него побелело, как скатерть в «Модерне».

— Нет, — сказал он.

— Соломон Маркович…

— Нет, князь. Я не знаю, что это за бумага, и, видит Бог, знать не хочу. Но когда князь Арсеньев говорит слово «сохранить» таким голосом, значит, за эту бумагу убивают. Вы хотите, чтобы старый еврей хранил у себя такое? Я слишком долго живу в Харбине, князь. Я знаю, что бывает с людьми, у которых находят такие бумаги.

— Это страховка. В первую очередь для вас. Если губернатор вдруг забудет о нашей дружбе и попытается как-то мешаться под ногами, когда вы тут будете готовиться к отъезду, бумага может пригодиться. Оригинал такой бумаги я вручу губернатору в день, когда мы подпишем купчую. Вернее, не совсем оригинал. Это тоже копия, но официальная. У вас останется копия копии, написанная от руки.

Довод сработал. Соломон сник, посмотрел на портьеру, потом на меня.

— Ради Рахили, — сказал он глухо. — Только ради неё. Но не в моём доме. Я найду место более надёжное.

Остаток разговора ушёл на обсуждение дороги до Шанхая.

— До Чанчуня нас довезёт губернатор, — сообщил я. — Вагоны, охрана. Всё, как договорились.

— До Чанчуня — да, — кивнул ростовщик. — А дальше ваши вагоны не пойдут, хоть их губернатор лично толкать будет. В Чанчуне колея другая, поуже. Там уже японская дорога. Пересадка, князь. Со всеми вещами, со всеми людьми. У японцев перед глазами.

От Чанчуня японская дорога шла до Мукдена. Там пути расходились: японская ветка уходила на юг, к морю, в Дайрен, а китайская — на Тяньцзинь.

Про Дайрен Блаун слушать не хотел. Японский порт, японские пароходы, японская полиция. Ехать надо поездом. Из Мукдена на Тяньцзинь, оттуда на Пукоу, а дальше паромом через Янцзы на Нанкин. Длинно, зато после Мукдена — по китайской земле.

— Билеты от Чанчуня и до самого Шанхая я возьму через своего человека, — продолжил Блаун. — Он же встретит вас на перроне в Чанчуне. С носильщиками, с бумагами. И поедет с вами до самого Шанхая. Я, князь, единственную дочь отправляю. Думаете, оставлю её на японском перроне с одним казаком и двумя сундуками?

Он помолчал, нахмурился.

— Только с японцами мой человек договариваться не станет. С японцами вообще нельзя договориться. Их можно только не заинтересовать. Так что у Рахили в сундуке не будет даже лишней булавки. И у вас, я очень надеюсь, тоже.

Ещё одна причина не везти с собой ничего тяжёлого.

Когда я поднялся, ростовщик проводил меня до портьеры. Уже взялся за бархат и вдруг придержал руку.

— Князь. Скажите мне честно. Как старому больному человеку. У вашей маменьки ещё что-нибудь осталось? Я спрашиваю, чтобы заранее заказать себе сердечные капли.

— Больше ничего, Соломон Маркович. Слово даю.

— Слово он даёт, — проворчал Блаун и отдёрнул портьеру.

Тимоха с Рахилью сидели у прилавка. Чинно, на расстоянии вытянутой руки друг от друга. В руках у вахмистра — крохотная чашка, которую он держал двумя пальцами, как пойманного воробья. Мойша за конторкой старательно изучал гроссбух, но, судя по тому, как напрягались его уши, внимал каждому слову влюблённой парочки.

— Поехали, жених, — позвал я. — Завтра снова приедешь.

— Дык… — Тимоха бережно поставил чашку, поднялся. — Это само собой, Павел Саныч.

Блаун посмотрел на дочь, потом на Тимоху, затем перевёл взгляд на меня. И тяжело вздохнул.

Мы распрощались с семейством Блаунов. Вышли на улицу, уселись в пролётку и двинули обратно на лесопилку. Дел ещё предстояло немало.

Ключ от склада Тимоха взял у доктора ещё до ужина. Сергей Петрович отдал его и опять ничего не спросил. По-моему, он уже окончательно решил, что мы с вахмистром тайком от Бессонова гоним на складе самогон. И из деликатности не вмешивается.

В медчасть пошли за полночь. Лесопилка спала.

На складе всё повторилось, как в прошлый раз. Носилки с тазиком — к двери, кинжал — под половицу.

До развилки дошли молча. Ниша,