Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

это ж... - выговорил он наконец. - Это ж сколько надо было думать.

- Минут двадцать, - прикинул я.

- Двадцать всего? - переспросил он.

- Примерно, - кивнул я. - Ему на это хватило двадцати минут, а Митрохина ходила туда месяц.

Верещак, копавшийся в дальнем углу, вдруг подал голос.

- Товарищ старший сержант, тут ще одна.

Я подошёл.

В углу, за снятым зарядом, в грунте лежала третья.

Тоже противопехотная, тоже немецкая - но поставленная иначе.

У первых двух проволочки шли влево. У этой - вправо.

Я сел на корточки и минуты две на неё глядел.

Вот оно. Три штуки. И третья - наоборот.

- Верещак, ты такое раньше видал?

- Бачив, - он пожал плечами. - Пид Черниговом, у жовтни. Там тэж було по три.

- И третья наоборот?

Он подумал.

- Не памʼятаю, - признал он честно. - Мы тоди не дывились. Мы знялы и пишлы.

Я вылез из погреба на воздух и сел на завалинку рядом с Никитой Фомичом.

Руки у меня слегка тряслись, и я сунул их под мышки.

- Отец, а немец у вас долго стоял?

- Два года без малого, - отозвался старик.

- А уходил когда?

- В ноябре, - он пошевелил палкой. - Двадцать шестого числа. Мы в лесу сидели, мы видали, как уходили.

- Тихо уходили? - уточнил я.

- Тихо, - подтвердил старик. - Не жгли. Мы уж радовались.

Я сидел и глядел на разбитую улицу, где из двенадцати труб шёл дым.

Не жгли.

Они не жгли ни в Малых Двориках, ни здесь.

Потому что сожжённая деревня - это деревня, в которую не вернутся. А целая - это та, куда вернутся обязательно, полезут в погреба за картошкой и станут обходить разбитую ступеньку.

- Отец, а до Митрохиной у вас никто не подрывался? - окликнул я.

Никита Фомич повернулся ко мне.

- Дык подрывались, - не удивился он.

Я поднялся.

- Кто?

- Мальчонка Пелагеин, в конце ноября, - ответил он. - На колодце. Он на сруб полез, ведро упало.

- И что с ним?

- Ничего. Насмерть.

Он поглядел на меня снизу вверх.

- А чего вы спрашиваете-то, сынок? Мы ж вам сразу сказали, как пришли. Ваш лейтенант записал.

Я обернулся к Данилову.

Он стоял в трёх шагах и держал блокнот, и на лице у него было выражение, которого я у него до того не видел.

- Записал, - подтвердил он. - В третьей строчке. Я не сообразил, что это связано.

За два дня в Гнилицах мы сняли одиннадцать штук.

Из них девять - в местах, куда ходят люди: погреба, колодец, дровяник, чердак единственной уцелевшей хаты, где стояла прялка.

Прялка меня добила окончательно.

Она стояла на чердаке, старая, самодельная, и под её подножкой лежал натяжной заряд.

Чтобы он сработал, надо было сесть за прялку и начать прясть.

Я потом три ночи про это думал и записал в тетрадь так:

«Он ставит не на движение человека. Он ставит на возвращение к жизни.

Погреб - это еда. Колодец - это вода. Прялка - это когда уже не выживают, а живут.

Он метит именно этот момент».

***

После Гнилиц были Ольховка, Забродье и хутор без названия у моста через речку Ясенку.

Три деревни за девять дней, и в каждой одно и то же.

В Ольховке - сорок два двора, уцелело девятнадцать. Немцы ушли в конце ноября, не жгли.

Мы сняли там четырнадцать штук и потеряли человека.

Молодого, из декабрьского пополнения, фамилия Шатохин. Он полез в подпол за хозяйку, которая попросила достать кринки, и полез сам, не дожидаясь проверки, потому что хозяйка стояла рядом и плакала.

Я его не успел окликнуть.

Верещак после этого сутки не разговаривал.

А на вторые подошёл ко мне и выговорил длинно, по-своему, с трудом подбирая русские слова:

- Товарищ старший сержант, вы им не давайте с людьми говорить.

- Кому не давать?

- Молодым, - пояснил он и поглядел в сторону. - Молодый прыйде, а там баба плаче. И вин полизе. Обовʼязково полизе.

Он помолчал.

- Вин же не мины боиться. Вин боиться, шо вона плаче.

Я потом вписал это в указания отдельным пунктом, четырнадцатым, и вписал почти его словами.

«Не допускать к разговору с местными жителями бойцов моложе двадцати лет и прослуживших менее трёх месяцев. Разговор ведёт старший группы».

Обоснование я приписал такое: «Проверено практикой. Молодой боец под просьбой женщины идёт в непроверенное помещение, не дожидаясь команды».

В Забродье мы никого не потеряли, зато нашли то, чего я не видел ни разу.

Заряд был поставлен в печь.

Не под печь и не за печь, а внутрь - в дымоход, за первым коленом, на кирпиче, замазанный тем же раствором и присыпанный сажей.

Найти его глазами было нельзя. Он открывался только на ощупь, и то если сунуть руку в дымоход по локоть, а туда никто не суёт.

Нашли мы его случайно.

Хозяйка, вернувшись, решила протопить и позвала нас проверить трубу - не потому, что боялась мины, а потому, что боялась, не завалилась ли кладка.

Я полез смотреть кладку.

И нащупал.

Мы его снимали четыре часа, разобрав полпечи, и хозяйка всё это время стояла во дворе и молчала, а когда мы вылезли, спросила только одно:

- Печь-то сложить обратно можно? - спросила она.

- Можно, - отозвался я. - Только не нами.

- А кем же тогда?

- Печника надо.

Она поглядела на разобранную кладку.

- Печник у нас был, - обронила она. - Фомин Пётр Ильич. Его в сорок втором свезли.

Я стоял в чужой избе, перед разобранной печью, и думал о Прокудине.

О сорокапятилетнем печнике из-под Ливен, который в июле плакал в песчаном карьере оттого, что двадцать восемь лет считал главным набить руку.

Он бы эту печь сложил за день.

Я в тот вечер написал ему письмо - на адрес двести тридцать пятого батальона, через Гурьева, потому что другого адреса у меня не было.

Написал коротко: жив, служу и что видел в Забродье печь, которую разобрал и не смог сложить обратно.

Ответ пришёл в феврале, и в нём Прокудин на полутора страницах объяснял мне, как складывать русскую печь.

С чертежом.

Он, судя по всему, воспринял моё письмо как просьбу о помощи и отнёсся к ней со всей серьёзностью.

Обо