Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

class="p1">Тот самый Панкратов, который в июне сидел лицом к противнику, как старая сторожевая собака, и который сказал мне, что я умею ходить, и что таких он видел двоих, и что оба померли, но не от того.

Который в июле велел мне встать и работать в трёх метрах от Гриши.

Который в сентябре сказал: помни его по-другому - и не объяснил как.

Осколок в грудь и в правое плечо.

Госпиталь в Ельце.

Я достал тетрадь и стал искать чистую страницу, и на середине понял, что не знаю, что писать.

Потому что тетрадь у меня была про то, чего делать нельзя, и про то, как работает Хальм, - а тут не было ни того, ни другого.

Помещение проверили в сентябре и признали чистым.

В ноябре в нём сработало.

Это был он. Это был его срок, его расчёт и его почерк, и он достал старшину Панкратова через полгода после того, как ушёл из Орла.

И вот тут я в первый раз за всю войну почувствовал не злость.

Я почувствовал холодное и очень спокойное желание разобраться, как он думает, - до конца, до самой последней мелочи, - потому что иначе он будет доставать людей и через год, и через пять лет.

Я взял чистый лист и написал сверху:

«Хальм. Что известно на 4 декабря 1943 года».

И стал перечислять.

Всё, что помнил: хутор, скат под деревней, проход в заграждении, водокачку в июле, Орёл, двенадцать кварталов между двух рек, замедлители на полгода, засыпанный колодец в Малых Двориках, шпалы, переломанные строго посередине, и тропки на правом берегу Днепра.

Вышло четыре страницы.

Я перечитал их и в самом низу приписал то, чего до этого дня не формулировал.

«Он воюет не с армией.

Он воюет со всем, что идёт за армией: с тылами, с госпиталями, с бабами, которые копают колодец, и со стариками, которые чинят шпалы.

Это значит, что война для него не кончится, когда кончится фронт».

Уважаемые читатели, просьба к вам. Кому нравится, подпишитесь на меня, как автора. Сделать это не сложно, как и отписаться. А подписка мне сильно поможет в получении коммерческого статуса - это для меня важно.

Глава 10

Проверить догадку про тройки я смог только в середине декабря.

До того было некогда: три поля, шестьсот человек через них за две недели, справки, журналы, вечная нехватка бумаги и лопат.

А в декабре плацдарм перестал быть плацдармом.

Наступление пошло западнее и севернее, фронт ушёл от реки километров на сорок, и то место, где мы в октябре лезли по глине, оказалось глубоким тылом.

Бригаду двинули следом.

И вот тут началась работа, которой я не ждал и к которой оказался не совершенно не готов.

Мы стали разминировать то, что немцы оставили при отходе.

Не поля перед передним краем - с ними всё было понятно и привычно. Мы стали разминировать, то что освободили: деревни, дороги, мосты, колодцы, школы, водокачки.

То самое, о чём я в сентябре записал в тетрадь: он воюет не с армией, а с тем, что идёт следом.

Первая деревня называлась Гнилицы.

Сорок дворов, из которых уцелело двенадцать, и в этих двенадцати к нашему приходу уже жили люди - вернулись из леса, где просидели полтора месяца.

Мы пришли восемнадцатого декабря, к полудню.

Встретил нас председатель сельсовета - вернее, человек, назвавшийся председателем, потому что никакого сельсовета уже два года не существовало. Ему было лет шестьдесят, звали его Никита Фомич, и ходил он, опираясь на две палки.

- Сынки, вы сапёры? - окликнул он ещё издали.

- Сапёры, отец, - подтвердил я.

- Слава те господи, - он опустился на завалинку. - Мы вас четвёртый день ждём. Мы уж думали, не придёте вовсе.

- А чего у вас случилось?

- А у нас Митрохина подорвалась, - уронил он. - Позавчера.

Я насторожился.

- Где подорвалась?

- Дык у себя во дворе.

Он показал палкой вдоль улицы.

- Пошла в погреб за картошкой. У ней там картошка с осени спрятана, она её от немца в яме держала.

Он замолчал.

- Живая хоть? - уточнил я.

- Ногу отняли, - обронил старик. - Её в район свезли, на подводе, вчера утром.

Данилов рядом со мной достал блокнот.

- Отец, а до неё кто-нибудь в этот погреб лазал? - уточнил он.

- Дык она сама и лазала. Раза три. Она ж туда с ноября ходит, как вернулись.

Я поглядел на Данилова, он в свою очередь на меня.

- Три раза сходила, а на четвёртый, - договорил он и тяжело вздохнул.

- На четвёртый, значит, - задумчиво произнес я и добавил. - Показывай, отец.

***

Погреб мы вскрывали шесть часов.

Работали втроём: я, Ткаченко и сапёр из первого батальона по фамилии Верещак - молчаливый украинец лет сорока, которого мне дали в помощь и который оказался лучшим из всех, с кем я работал после Панкратова.

Вход мы не трогали.

Вход был утоптан: по нему четыре раза прошла хозяйка, и по нему же в ноябре ходили её дети.

Мы зашли сбоку, разобрав кладку.

И вот что мы нашли.

В погребе, в дальнем углу, под слоем земли лежал заряд на замедлителе - химическом, из тех, про которые в трофейном сборнике писали до шести месяцев.

Он не сработал.

Он должен был сработать в ноябре, судя по всему, и не сработал, потому что в погребе было холодно и сыро, а такие механизмы на холоде тянут дольше расчётного.

А то, на чём подорвалась Митрохина, лежало отдельно.

Небольшая противопехотная, немецкая, поставленная не в проходе, а сбоку - там, где человек ставит ногу, обходя ступеньку.

Ступенька в этом погребе была разбита. Верхняя, бетонная, с отколотым краем.

Женщина четыре раза спускалась и четыре раза обходила разбитую ступеньку слева.

На четвёртый - наступила.

- Ткаченко, погляди сюда, - велел я, когда мы её сняли.

Он подошёл.

- Видишь, куда поставлено?

- Вижу, - отозвался он. - Сбоку от ступеньки.

- А ступенька почему разбита?

Он присел и потрогал скол.

Скол был свежий - светлее остального бетона, без грязи в трещинах.

- Товарищ старший сержант, а её что, специально били? - не поверил он.

- Специально, - подтвердил я. - Он её разбил, чтоб её обходили. И поставил там, куда станут обходить.

Ткаченко долго молчал.

- Дык