Читать книгу - "Смейся! 2 - Денис Ратманов"

Наташа напряглась, подалась вперед. Мастер — теперь хотелось называть ее именно так — сделала глоток воды из стоящего на столе стакана.

— Кстати, очень советую чаще пить. Очень полезно. Итак, Наташа. Чувствуется ФАНТАЗИЯ! и чувствуется РАЗМАХ! — Она вскинула руки, театрально усилила голос. — И АМБИЦИИ! Это хорошо, потому что плох солдат, не мечтающий стать генералом. А теперь давайте вернемся немного назад. Кого вы хвалили? Наташу, Диму, Люду. Почему? Потому что их игра бьет по эмоциям! Признаться, и меня проняло, и, если бы в этой работе не произошла подмена задачи, я бы поаплодировала. Потому что, если Егор чувствует то, что нарабатывается годами в том, что касается структуры вашей работы, то Наташа интуитивно знает, как играть эмоции. Она их проживает. Кто-то заставляет себя это делать. Наташа, как и Людмила, живут, играя, потому им веришь. В ее работе нет сюжета как такового, но она интересна.

— Почему нет? — удивился Самат. — И где подмена? Я не спорю, просто не понимаю.

Воеводина ожидала этот вопрос.

— Потому что нет конфликта. Конфликт — это позвоночник произведения, на нем все держится. Смотрите. В названии этюда уже заложена драматургическая формула: есть место/человек, к которому героиня приходит, и причина, по которой она вынуждена уйти. В версии Наташи нет места, куда она приходит, и нет события, из-за которого уходит. Вместо этого — пантомима жизненного пути. Это отличная зарисовка, но не этюд «прийти, чтобы уйти». Трагедия в финале (смерть, инвалидность) — это итог жизни, а не кульминационный момент. В принципе, в этой работе не может быть кульминации, потому что нет конфликта. Героиня не уходит, она замирает. Это сильный жест, но он не отвечает задаче этюда. Понимаете? Нет, не понимаете…

Наташа понимала, но не была согласна, ей по-прежнему нравилась собственная задумка в том виде, в каком она была реализована. И одновременно пришло осознание, как же на самом деле сложно то, что кажется таким простым! Кажется, любой человек может сыграть… а фиг там! Это целая наука! Вон, как все непросто. Это как когда смотришь на человека, видишь тело, а по сути — кожу, глаза, рот, волосы. А внутри там органы, кости, мышцы, кровь. Если углубиться, то в этих органах… Плюс мысли в голове. Так же и со всеми профессиями, чтобы стать профессионалом, одного таланта недостаточно, надо препарировать дисциплину и каждый фрагмент рассмотреть под микроскопом.

— Давайте объясню понятнее. Наташа, возьмем один маленький момент из твоей большой истории и сделаем его центром этюда. Нанижем части композиции на сюжет, как мясо на шампур. Например, ты приходишь к врачу (или к маме, или к любимому) и понимаешь, что тебе нужно уйти — и вот этот уход станет главным событием, переломным моментом. Ну, поняли?

Все закивали. Наташа тоже кивнула, по-прежнему не согласная, потому что в ее работе главное — смысл, а так он уйдет. И никак его не запихнуть в форму, которую предлагает Воеводина.

— Теперь давайте разберем сильные стороны работы, ведь недаром она вам так понравилась. Тут есть на что посмотреть. Например, есть понятная динамика: от свёрнутого эмбриона — к неуклюжим движениям младенца, потом — к радости детства, к романтике, к старению, к трагедии. Сценически это читается даже без слов. — О, как она красиво говорила, как играла силой и тембром голоса, словно показывая, что и вот так можно передать чувства. — Контрасты темпоритма. Резкие хаотичные движения младенца сменяются плавными — девушки, потом скованностью старости — это хороший инструмент для передачи времени. Сильные визуальные акценты. «Ма-ма» одними губами, инвалидная коляска, рыдания над трупом, финальное замирание — эти точки бьют по эмоциям и запоминаются. Попытка прожить физические состояния не просто показывает этапы, а ищет телесную правду для каждого возраста. А ведь вы только на первом курсе.

Вот это уже справедливо, доброе слово и кошке приятно!

Наташа покосилась на Фехметзянову, думая, что она будет злиться и завидовать, но Таня слушала со сдержанным интересом, ее злость рассеяли талант и обаяние Воеводиной.

Потом последовал такой же подробный разбор этюда Абояна, а дальше работали студенты, Воеводина лишь подсказывала, довольная результатом, тем, что поняли, и теперь коллективно решали, как что исправить. Те, кто играл похуже, выходили на сцену и тренировались. Все, включая Воеводину, будто бы забыли о вчерашнем задании посетить зоопарк. А может, это всплывет на следующем занятии.

Одно Наташа четко уяснила: так работать, оттачивать мастерство они будут всегда, и времени на торговлю не останется, а значит, квартира в Марьино откладывается на четыре года. Готова ли она пожертвовать достатком ради мечты?

Глава 20

Здравствуй, белочка!

На следующем перерыве Наташа ощутила острое желание закурить. Все дымили, как паровозы, кроме Фехметзяновой, которая околачивалась здесь же, словно не она всех пыталась достать час назад. Ну точно Алена. Наташа подошла к забору, оглядела окрестные дома, но не нашла телефонных будок, чтобы набрать бывшую Антона.

Ничего, вечером позвонит.

— У меня сейчас башка взорвется, — жаловалась Белова, выпуская дым.

— Угу, — кивнул Елагин. — Мне одно непонятно. Вот мы разбираем этюды, рассматриваем каждый наш жест под микроскопом и корректируем. Но разве он получится живым, когда ты каждый взмах ресниц контролируешь? Это ж уже получается механические действия! Выходит, мы учимся максимально похоже имитировать?

Таня, которой подобный расклад подошел бы лучше всего, предположила:

— Мне кажется, когда доведем движения до автоматизма, то нужный жест будет ложиться на актерскую игру и оживать.

Елагин кивнул.

— Ну да. Актерская игра — это все-таки не жизнь. Это — профессиональный навык, как речь диктора. Люди ведь так не говорят, но — красиво, четко, заслушиваешься. Вот чему нас должны учить.

Наташа вспомнила свою роль Маргариты и чуть не застонала от стыда. Сколько, наверное, там было позорных огрех! Обычный зритель не заметил, он рыдал от сопереживания. Но если бы среди них был профессиональный актер, ему стало бы плохо от дилетантства, как Наташе физически плохо, когда кто-то фальшивит.

— А че со зверями-то? — спросил Лютиков, раскуривая вторую сигарету.

— У Воеводиной спроси, — отмахнулась Белова.

— Не буди лихо, пока оно тихо, — зашептал Абоян, и все рассмеялись.

— Время. — Саматов постучал себя по часам, и все устремились в аудиторию.

Воеводина вошла, когда все уже расселись, секунда в секунду, и сразу