Читать книгу - "Смейся! 2 - Денис Ратманов"

— Не пролезут они туда, — успокоил ее Ден Абоян. — Ишаки только на первый взгляд тупые, так-то они хитрые.

Наташа представила ишака посреди Нового Арбата и снова рассмеялась.

Подошла Таня Фехметзянова, и веселье закончилось. Все знали, что она не оценит выходку, и молчали.

Вскоре собралась вся мастерская, и появилась Воеводина, элегантная, серьезная, совершенно не соответствующая общему настрою. Предвкушая развлечение, похожее на игру в «крокодила», все потянулись в здание.

Глава 18

Прийти, чтобы уйти

Наташа рассчитывала, что «актерское мастерство» будет проходить в подобие малого зала: там, где в школьных классах доска, будет маленькая сцена, но без занавесок. Или даже с ними, но с одной стороны. Эта сцена непременно должна быть чуть выше зрительского зала, в котром откидные стулья, как в кинотеатре, но с откидными же поверхностями, где можно писать.

Однако это оказался самый обычный класс на первом этаже, с огромными деревянными окнами, зарешеченными, как сейчас везде на первых этажах. Потолок так высоко, что запросто можно было бы организовать второй этаж.

Марина Суреновна посмотрела на часы. Наташа тоже: до начала занятия осталось пять минут. Подошла к окну, отодвинула занавеску и устремила взор вдаль, оперев подбородок на кулак. Наташа внимательно ее изучала. Высокий воротник полностью скрывал длинную шею, выдававшую возраст, молодо Воеводина, не выглядела, но больше пятидесяти ей не дашь. Цветастая воздушная блузка, черный удлиненный жилет, черные брюки и туфли на шпильках. Походи-ка на таких каблуках в семьдесят лет!

В аудитории сидели семеро: Дима Елагин, похожий на педантичного злодея, казахский богатырь Бай Саматов, не уступающий ему в размерах Пьер Безухов, то есть Денис Абоян. Все знакомые Наташины Денисы были худыми и активными, ну, или не очень худыми, но активными. Флегматичный Абоян рушил картину. Ну и в противовес ему Саша Лютиков, переменчивый, как ветер, подвижный. Живой, мгновенно принимающий любую форму. Пятая Наташа, шестая — Таня Фехметзянова, все такая же улыбчивая и показательно-открытая, и седьмая — ночная лилия Людочка Ковач. Меланхоличная и тихая, она одевалась по моде тридцатых годов и будто бы донашивала вещи своей бабушки, однако это не выглядело крайней степенью бедности, а подчеркивало образ. Если искать ассоциации, надень Людочке шляпу с вуалью — получится Блоковская «незнакомка», только глаза не «синие бездонные цветут на дальнем берегу», а карие, такие темные, что не видно зрачка.

На последней минуте вихрем ворвалась Лена Белова. Чем-то она напоминала Пашкину одноклассницу Лихолетову: невысокая, сбитая, грудастая и очень громкая. Точно так же, появляясь где бы то ни было, Белова заполняла собой все пространство. Но, в отличие от Раи, у которой на голове был одуванчик, Лена брила виски и затылок, а длинную челку осветляла.

Изучая одногруппников, Наташа ловила себя на мысли, что эмпатия — довольно мощное оружие. Она ни за что не догадалась бы, что улыбкой Фехметзанова прячет зависть, а тоненькая Людочка — бурлящий котел разнообразных очень мощных эмоций, с которыми она не знает, что делать в реальной жизни, зато на сцене равных ей не будет.

Увидеть неограненный талант и раскрыть его — задача довольно сложная. Осложняют ее предвзятость и личные симпатии. Наташа ни за что не отобрала бы Фехметзянову, она в их группе — как овца среди козочек, как морская свинка среди сусликов, ну, или если избегать обидных ассоциаций — кошка среди белочек.

— Так, — проговорила Воеводина, закрывая манжетой блузки часы. — Здравствуйте, актеры!

Студенты не знали, как реагировать. Женские голоса поприветствовали мастера, парни по школьной привычке начали вставать, Марина Суреновна подняла руку, словно верша заклинание.

— Прекратите, пожалуйста. У меня душа сворачивается, как молоко на жаре, когда я это вижу. Мы теперь одна семья, мы не в армии и не совсем на уроке. Приветствуйте меня до занятий, когда входите, потому что мне интересен каждый и — что говорит ваше тело в этот момент. В начале урока я вас поприветствую, а вы просто кивните. — Воеводина взяла паузу и продолжила: — Вижу, вас удивила аудитория, тут будут проводиться дополнительные занятия, когда основная занята. В конце концов, не место красит человека. Актер не перестает быть актером ни в учебном классе, ни даже если ничего нет, кроме собственного тела и воображения. И тут нам поможет дисциплина «Память физических действий». Сегодня мы разберем, что такое этюд… Все сходили в зоопарк и выбрали себе животное?

Студенты закивали, и Наташа вместе с ними.

— Вот и хорошо. Итак, этюд. — Она прошла от окна к учительскому столу. — Как вы думаете, что это такое?

Студенты молчали. Наташа знала, но не была уверена, потому тоже молчала. Лютиков излучал холодный, льдистый страх.

— Ну? — улыбнулась Воеводина. — Какие пугливые студенты мне достались!

— Короткая сценка, — решился Саматов.

— Это внешне, а внутренне? А вообще?

Вот теперь Наташа ощутила себя полной дурой. Остальные, похоже, тоже. Воеводина снисходительно улыбнулась.

— Кстати, то, как вы вошли в аудиторию, как расселись, очень многое о вас рассказало. Кто-то рвется в лидеры, но ничего не получается, кто-то, наоборот, хочет спрятаться, но возвышается, кто-то обижен, кто-то боится, кто-то знает, но не уверен в себе.

Наташа осмотрела аудиторию другим взглядом. Она сидела на второй парте крайнего ряда, ближе к окну — о чем это говорит? С ней сел Саматов, позади — Лютиков у окна, Фехметзянова ближе к проходу, впереди — Абоян и Елагин. Лена Белова заняла первую парту второго ряда, Людочка Ковач сидела за третьей партой первого ряда, у стены, под огромной фотографией Станиславского в пенсне, упершегося подбородком в ладонь и глядящего на Щукина в роли Ленина, смеющегося с соседней стены.

— А я? — спросил Саматов. — Это вы ведь про меня, что возвышаюсь?

Воеводина его осадила:

— Можно возвышаться, как чертополох посреди клумбы. Можно — как Эверест. Лучше быть Эверестами, согласитесь?

Саматов прикусил язык. В нем возбурлила злость, а Наташе вспоминался анекдот, который часто рассказывал Пашка: «Меня, конопляного муравья, копытом в лоб, и кто???»

В этот момент распахнулась дверь, и в аудиторию ворвалась длинноногая блондинка Аня Гинзбург, заметалась по кабинету, присматривая парту и одновременно говоря будто бы никому:

— Здрасьте, извините, можно?

— Здравствуй, Аня, — мягко проговорила мастер. — Нет. И еще раз нет.

Гинзбург замерла, медленно повернулась к Воеводиной, растерянно хлопая ресницами.

— Аня, нельзя, — объяснила Воеводина. — Не позволю воровать мое время. Покинь, пожалуйста, аудиторию.