Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

– Кто вы?

– Теперь это неважно, и я вижу, что вы больше не считаете меня шпионом.

– Но почему вы хотите, чтобы я отправил хлеб нацистам?

– Я не могу вам сказать об этом, не просите. Логику развития всегда можно исправить. Вы спрашиваете меня, кто я? Вы не представляете, насколько сейчас важнее, кто вы такой. Вы человек, от которого зависит судьба континента и целого миллиарда его жителей и даже миллиарда не рожденных пока его душ. Один гений не услышал меня, и через несколько лет сотни тысяч людей из-за этого сгорят в пламени атомного взрыва. Я прошу вас, услышьте меня. Пуанкаре был уверен, что невозможно прогнозировать события в изначальной точке. Я умею это. И вы – эта изначальная точка. Простите, у меня больше нет времени с вами беседовать. А это, – он положил фотографию в карман Виктору, – пусть останется у вас на память.

Незнакомец резко повернулся и ушел в другую сторону, оставив Виктора с пальто в руках.

…

«Интернэшнл ревю». 16 апреля 1938 года. Рубрика «Происшествия и катастрофы».

«Английский торговый корабль “Вальпургия” потерпел крушение в 145 милях от острова Гельголанд. Катастрофа произошла в ночь с 14 на 15 апреля. Корабль был зафрахтован английским обществом “Свобода и радость” и перевозил, по имеющимся данным, какой-то груз в направлении Гамбурга. Во время рейса в Северном море поднялся шторм. По мнению экспертов, это и стало причиной крушения корабля. Спасательные операции продолжаются, обломков и выживших, равно как и погибших, пока не обнаружено. Обстоятельства крушения выясняются».

…

Дома, собираясь в Европу, Виктор обнаружил, что карта, которую незнакомец ему показывал, тоже осталась у него. Но она была пуста, то есть на ней не было ничего нарисовано, а на обратной стороне было написано каким-то чуть витиеватым почерком: «Красота абсолютна, в отличие от времени. Купите ей ожерелье из белого жемчуга. Будьте счастливы. Вдвоем». Последняя фраза казалась ему знакомой, но Виктор не мог вспомнить, где он ее уже слышал.

1939/1977

Конечно, Сэмюэль дэ Флэр, управляющий «Стронгко» после Хлои, довольно долго разбирал записи Марты. Они же были написаны на трех известных ему языках и еще двух, которых он не знал. Он не был уверен, что смог понять все. Листы с текстом были исчерчены формулами, иногда вместо текста были какие-то химические формулы – насколько понял Сэмюэль, металлоорганического синтеза. Довольно обширную часть занимала история про Таккский инцидент. Она изобиловала формулами. Когда Лейла отравила половину Такки, вынеся из лаборатории «Стронгко» колбу с диметилртутью, они не сразу отреагировали. Сэмюэлю рассказывали, что первым заметил охранник. На мониторе было видно, как девушка уверенно шла с колбой на вытянутых руках. Небольшая колба, весила килограмм шестьдесят, не меньше, как она ее держала? И все же, со словами «Да у нее в руках объект 0!!!», охранники приказали оцепить комплекс, но, естественно, опоздали. Пары моментально испарились на солнце, город был объявлен Ground Zero на 70 лет. Это значит, до 2042 года ни одна живая душа туда не сунется. Дэ Флэр видел бетонный саркофаг над комплексом с вертолета. Примечательно, что Марта написала об инциденте за тридцать три года.

Все листки испещрены формулами. Там и открытия металлалюминизированого стронция, и его органические соединения, составные элементы присадок для двигателей и другие. Двести седьмой листок весь в бензольных кольцах. Еще очень много зарисовок: от сложных рисунков, например, вида из ее дома на берегу, красок почти нет, только песок волшебного фиолетового цвета, до простых зарисовок, которые каждый химик оставляет на полях своих записей, например ртутные капли, процесс сплавления до амальгамы. Людей она на них почти не рисовала, только Хлою в колыбели. Там было подписано. Она прекрасно рисовала свою дочь, чувствовалась жесткая немецкая рука, у нее было много времени.

У нее было очень много времени. Когда Сэмюэль читал эти листки, казалось, он видел ее рисующей бесконечные формулы. Вот она смотрит на закат, уходящий в дальнее море, и сидит за хорошо лакированным столом темного дерева. И что-то постоянно считает, просчитывает. Иногда встает, читает какую-нибудь книгу. Очень много цитат, самых разных: Будда, Ленин, Гуссерль, Достоевский, конечно, другие. В этих записях чувствуется очень мудрая рука. Она рассуждала сама с собой, спорила с книгами, курила. От этой своей старой немецкой привычки она не избавилась до самого конца жизни. Иногда записи прерываются на середине слова. Ничего не зачеркнуто, она слишком ценила свои слова, чтобы лишать их права на существование. Почти нет слов о ее мужчинах. Только об отце Хлои, но, кажется, она почти не скучала. Есть несколько вставок. Кроме фотографии тогда еще «Полевого центра Такка-1», есть ее фотография с председателем Комиссии по международному госраспределению, тестем Сэмюэля, надпись на другой стороне «Дорогой госпоже Иффэ с самыми теплыми чувствами». Это ее самая поздняя фотография, которую Сэмюэль видел, на ней она смеется и держит его за полу пиджака. Глаза серьезные, как всегда. Сэмюэль никогда не видел ее такой счастливой. Дата, правда, все проясняет: судя по всему, фотография сделана через неделю после рождения Хлои. Следов тяжелой беременности почти не видно. Есть еще фотографии, но очень непонятные, размытые, на одной вырезано лицо и сзади только одно слово «Прости». На другой какой-то домик, похоже, что в Гринвуде, кажется, бывшее родовое гнездо Лэйджей, просто домик, одинокий, нет людей, только наверху горит одно окно. Сэмюэль не знал, что это значит. Никаких надписей нет.

Она слушала музыку, есть совсем дневниковые записи, поэтому Сэмюэль и знал про музыку. Он был очень удивлен, что она ее еще и писала. Во всяком случае, писала в конце жизни. Из того, чем Сэмюэль располагал, можно было понять не очень много, она кодировала ноты, но не самым сложным шифром. Она кодировала их латинскими стихами, причем получалось так, что слова этих стихов можно было подставлять под получившиеся мелодии, получался синтез шопеновской мелодики и григорианского хорала. Это, конечно, очень сложная музыка, но, видимо, у нее было очень много времени.

Иногда в дневнике можно прочитать вопрос, а потом ответ на него. Встречаются вопросы, касающиеся абсолютно бытовых вещей, например, что приготовить на ужин. А ответ занимает тринадцать страниц: в блестящей прустовской традиции она доказывала, почему именно стейкти-бон с сухим бордо. Где-то ответов нет. Сложнее с местами, где нет вопросов. То есть по составлению абзаца понятно, что она отвечает на какой-то вопрос, но догадаться, о чем он, невозможно. В одном из ответов она пишет о диалектической невозможности вопроса на некоторые ответы в