Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

артиллерия. Первый разрыв я услышал раньше, чем увидел: тяжёлый, глухой удар у нас в тылу, шагах в трёхстах за вторым блиндажом. Второй разрыв — левее, ближе. Третий — по нашему переднему краю, в двадцати шагах от нашей ячейки. Земля встала стеной. Что-то горячее, сухое, жёсткое ударило меня в плечо. Мешок. Второй мешок из траверса.

— Ложись!

Я лёг. Дорохов лежал рядом. Я видел только его шинель и мокрую землю. Следующий разрыв ушёл дальше по линии. Четвёртый — по правому флангу соседней третьей роты. Пятый, шестой — хаотично, один за другим. Это была короткая артподготовка, минуты три-четыре, без системы, без пристрелки. Австрийская артиллерия работала по площадям, не по целям. Снаряды ложились как попало. Один лёг близко к нашему первому блиндажу, я услышал, как оттуда кто-то закричал — коротко, высоко, без слов.

— Седых! — крикнул Дорохов. — Ракетница!

Из третьего блиндажа, слева, за дымом, вылетела вверх зелёная ракета. Долгая, медленная, тягучая. Поднялась над позицией и повисла. Через несколько секунд я услышал далёкий, глухой, уже знакомый отклик: трёхдюймовая Свешникова начала работать в нашу поддержку.

Артподготовка австрийцев захлебнулась. Разрыв за нашими спинами ещё лёг, последний, потом тишина.

— Встать! — Дорохов был уже на ногах. — К амбразурам!

Я поднялся. Голова кружилась от удара воздуха. В правом ухе звенело. Я добрался до своей амбразуры. Поле передо мной было серое, плоское, в дыму от разрывов. И в этом дыму, в трёхстах шагах, я увидел их: они шли цепью.

Сначала показались как мелкие серые точки у опушки австрийского леса. Потом точки вытянулись в ровную, чуть загибающуюся по местности линию. Потом в этой линии я различил фигуры. Низкие, нагнутые, в тёмно-серых шинелях с перекрестными ремнями. Не рассыпной строй, как объяснял Свешников. Цепь. Шагов по десять друг от друга. Впереди — офицер в лёгкой шинели с саблей.

— Первый взвод! — Дорохов не кричал, а говорил коротко, ровно, как читают молитву. — По цепи противника! Прицел двести! Огонь по команде!

Солдаты в ячейках замерли, винтовки в амбразурах. Я почувствовал, как Лавриненко слева от меня устроил приклад плотнее в плечо.

Австрийцы шли. Шли молча. Я не слышал от них ни одной команды. Только глухие, сдвоенные удары сапог по мокрому полю, которые до нас доносились редким, слитым гулом.

Артиллерия Свешникова подоспела через полминуты. Первый разрыв лёг между цепью и лесом, шагов за цепью, далеко. Рассеивание. Второй — ближе к цепи, слева. В цепи кто-то упал. Третий — прямо в цепь, в середине. Офицер с саблей исчез во вспышке. Четвёртый, пятый, шестой — короткой серией. В цепи появились провалы.

Но цепь шла.

Она распалась на группы по два-три человека, эти группы не останавливались. Огонь Свешникова брал процентов пятнадцать или двадцать, не больше. Остальные шли вперёд.

На двухстах шагах я увидел, как они пошли скорее. На ста восьмидесяти — побежали. На ста пятидесяти — первые из них присели за редкими кустами ракитника, легли, открыли огонь по нам.

Первая австрийская пуля ударила в край нашего бруствера в полутора шагах правее меня. Земля разлетелась веером. Я инстинктивно присел.

— Ваше благородие, не кланяться! — Дорохов был рядом, его голос был ровный и близкий. — Амбразура! Прицеливайтесь!

Я выпрямился. Поставил приклад в плечо. Рука помнила. Левая поддерживала цевьё, правая легла на шейку, палец — на скобу. Я приложился щекой. Мушка в прорезь. Прицельная планка — двести.

Я нашёл в мушке одну фигуру. Бегущую. Одного из них. Молодого, судя по быстрому шагу. На нём была серая шинель, как на мне. У него были сапоги, как у меня. В руках — винтовка системы Манлихера, тёмная, короче нашей Мосина. На голове — полевая суконная шапка с узким козырьком.

Он не видел меня. Он бежал к моей амбразуре и не видел меня.

Его рост в мушке покрывал деление «две». На этом делении я должен был держать грудь. Держал.

— Первый залп! — Дорохов. — Огонь!

Я выдохнул. Задержал. Палец пошёл плавно.

Грохнуло в ячейке со всех сторон: Лавриненко, Кротов, Бугров слева, двое за мной, — одновременный залп взвода. Мой выстрел в нём потерялся. Плечо у меня отдало, я перенёс опору.

Фигура в моей мушке исчезла. Я не понял куда: то ли упала, то ли сбежала в сторону, то ли её унесло вниз по моему прицелу. Вокруг — в поле — упало человек семь-восемь. Первая полная цепь сломалась. Остатки залегли.

— Перезарядить!

Я потянул затвор. Гильза вылетела горячая, ударила меня в щёку, скатилась за гимнастёрку. Будет жечь, подумал где-то на краю сознания. Будет.

— Второй залп! Дальний! Прицел триста!

Я переставил планку на «три». Нашёл в мушке другую фигуру — на трёхстах, отходящую. Он уже пятился. Он не бежал ко мне. Он уходил от меня, пятясь, волоча за собой винтовку.

— Огонь!

Второй залп.

Он упал. На этот раз я видел: упал именно тот. Я не был уверен, что его убил мой выстрел. Но он упал.

И поле вдруг стало пустым.

Отдельные тёмно-серые фигуры теперь только ползли обратно к австрийскому лесу. Некоторые лежали не двигаясь. Одна — в трёхстах шагах прямо, которую добивал нам Свешников, — горела. Горела, видимо, упавшая шинель, пропитавшаяся чем-то зажигательным из осколков. Чёрный дым от неё шёл вертикально вверх.

— Отбой! — крикнул Дорохов. — Не стрелять!

И тогда я услышал, впервые за три минуты с начала, как в моей ячейке стонет человек.

Стонал младший Кротов. Он лежал на настиле, прислонившись к стенке, прижимая обе руки к левому боку. Между его пальцами расплывалось тёмно-багровое пятно.

— Бугров! — я крикнул, и голос у меня сорвался. — Санитара!

— Идёт уже, ваше благородие!

Я подошёл к Кротову и присел. Он смотрел мне в лицо — не испуганно, а удивлённо, как смотрит человек, который не верит, что это с ним. Губы у него были белые. На подбородке сидела одна капля крови, из прокушенной губы.

— Кротов. Дыши. Просто дыши. Санитар идёт.

— Ваше… благородие… — он попытался улыбнуться. — Я ж говорил… что долго не живёт…

— Молчи. Молчи.

Он замолчал, и молчание у него вышло послушное, как у ребёнка.

Санитар пришёл в следующую минуту — молодой, вертлявый, с белой повязкой на плече, с сумкой. Оттащил Кротова на ход сообщения, разрезал гимнастёрку, приложил тампон. Я стоял рядом и смотрел. У Кротова, как я теперь видел, пуля вошла