Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

Не та война 1

Глава 1

Полковой лазарет 129-го пехотного Бессарабского полка, юго-восточнее Перемышля, Галиция, 14 октября 1914 года, по старому стилю.

Первым пришёл запах.

Карболка, йод, и ещё что-то сладковатое, тяжёлое, чего я старательно не хотел опознавать, хотя опознал сразу. Так пахнет засохшая кровь, когда её много и когда она не вчерашняя.

Я открыл глаза. Надо мной провисал брезентовый потолок, тёмный по швам от сырости, с одним рыжим пятном ближе к середине. Пятно казалось то ли следом от примуса, то ли ржавчиной, то ли чем-то третьим, о чём думать не хотелось. За брезентом шёл дождь: мелкий, нудный, осенний, с коротким стуком капель по чему-то жестяному снаружи. А поверх дождя, за пределами брезента и дождя, тянулся ровный гул.

Канонада. Я лежал и слушал её минуты полторы, прежде чем сообразил, что так звучит артиллерия, и что нахожусь я не дома.

Последнее, что я помнил отчётливо, была библиотека на Моховой, апрель, открытое окно, запах тополиной почки и разлитого на столе эспрессо. Я сидел над статьёй Келлера о финансах Тевтонского ордена накануне Грюнвальда, и мне хотелось курить, хотя я не курил три года. Я встал, чтобы налить ещё кофе. Потом была лестница. Потом темно.

А потом вот это.

Я медленно приподнял правую руку, чтобы потрогать лицо, и рука меня не послушалась. То есть послушалась, но как чужая: движение прошло с опозданием на долю секунды, запястье показалось тоньше, чем должно быть, а кожа тыльной стороны ладони была загорелая, обветренная, в цыпках, с какой-то свежей царапиной у основания большого пальца. Рука чужая. Я лежал и смотрел на неё секунд десять, на эту не мою руку, поднятую над моим же лицом. Суставы пальцев выглядели иначе. Ногти были коротко и неровно обгрызены, а я никогда в жизни не грыз ногти. На безымянном пальце тянулась желтоватая полоска, как от давно снятого кольца, хотя этот палец не носил кольца ни разу.

Я опустил руку себе на лицо. Лицо тоже оказалось не моим. Не то чтобы я часто ощупывал собственную челюсть, но всё-таки прожил с ней двадцать девять лет и примерно представлял, как она устроена. Скулы сидели выше и выступали сильнее. Подбородок уже. На верхней губе торчали короткие жёсткие усы, от которых я немедленно, рефлекторно и совершенно бесполезно попытался избавиться, проведя по ним пальцами. Усы остались на месте. А у правого виска, ближе к волосам, тянулась свежая повязка, перехваченная бинтом вокруг головы. Под повязкой тупо, глухо, на одной ноте ныло.

Я сжал веки до искр, разжал. Брезент, дождь, канонада, карболка, не моя рука, не моё лицо, не мой висок, в котором ноет.

Где-то справа скрипнула койка. Слева бормотал во сне кто-то невнятный, с подвывом. Ещё дальше, за пределами палатки, гортанно и сердито спорили по-русски два голоса, и один из них несколько раз назвал второго «господин фельдшер». Не «товарищ», не «гражданин», а «господин», с той узнаваемой интонацией, которую я слышал только в кино и в записях хора Жарова.

Я лежал и думал отчётливо одно. Мне двадцать девять лет, меня зовут Глеб Сергеевич Бирюков, я медиевист, диссертация «Тевтонский орден в Прибалтике: экономика и военная организация в XIV веке» написана, но не допущена к защите, поскольку Николай Борисович ушёл на пенсию, а новый руководитель, Абрамов, темы не взял. Я работаю экскурсоводом в Историческом музее на Красной площади. Живу в Москве, в съёмной однушке в Печатниках. Я реконструктор, бьюсь за тевтонцев, на последнем Грюнвальде в тринадцатом году получил по шлему так, что неделю видел две луны вместо одной. Я живу в две тысячи двадцать четвёртом году. Сегодня апрель. Я иду за кофе.

И, значит, всё, что вокруг, это сон.

Я произнёс это про себя ровно, профессорским голосом — тем, каким в аудитории говорят «посмотрите, пожалуйста, на схему»: вежливо, отстранённо, с полной уверенностью, что сейчас все посмотрят. Сон. Галлюцинация после удара о ступеньки. Больница в Москве. Через минуту я открою глаза уже по-настоящему, увижу белый потолок, капельницу и дежурную медсестру, которая спросит «очнулись?», и всё войдёт в норму.

Я открыл глаза по-настоящему. Брезент.

Хорошо, проговорил я сам себе. Если это и сон, то подробный. Слишком подробный. Мне часто снилась библиотека. Мне иногда, после долгого пива, снился Танненберг, из которого я так и не вышел без царапин. Один раз, после недельной работы над источниками, приснилось даже, что я допрашиваю пленного жмудина на латыни, а он упорно отвечает на прусском, и во сне получалось смешно. Но запах карболки, провисший брезент и конкретная тупая ноющая боль под повязкой на сон не похожи. Слишком точно.

Я медленно поднял руку. Ту же, не мою. Руку студента, судя по кожному рельефу, по ладони, которая выглядела солдатской, недавно выросшей, а не моей, многолетне дрессированной на рукояти поллэкса и полуторного меча. У меня на запястье, на внутренней стороне, был тонкий белый шрам от плохо заточенного тренировочного тесака, оставленный три года назад в клубе. Шрама не оказалось. Кожа чистая.

Я лежал, не дыша, и считал.

В нормальной жизни считают до десяти, чтобы успокоиться. Мне этого обычно не хватало. Я считал до ста, на чешском: йедна, два, три, чтири, пят, шест. У меня это осталось с тринадцатого года, со Златой Праги, с первого большого турнира, где я проиграл первый же бой и так бесился, что пришлось считать на чужом языке, чтобы не материться на своём.

Сейчас я дошёл до семнадцати, пошевелил пальцами не моей руки и, не размыкая глаз, произнёс в брезентовый потолок, очень ровно:

— Это не смешно.

Голос у меня оказался чужой: ниже, мягче, чуть звонче, с тем шелестом, который бывает у людей, которые недавно много кричали или долго молчали. Молодой голос. Такой, каким говорят лет в двадцать три, а не в двадцать девять, особенно если в двадцать девять ты третий год ведёшь экскурсии по пять часов подряд и связки у тебя уже сорвала профессия.

— Это совсем не смешно, — повторил я вслух, просто чтобы послушать.

Зашуршало рядом.

— Ваше благородие?

Голос мужской, немолодой, чуть испуганный, но в глубине этого испуга угадывалось что-то профессиональное: так боятся люди, для которых страх бывает частью работы. Я повернул голову осторожно, как поворачивают голову, когда в ней живёт зверёк и спит, а