Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

и вами, судя по его словам, интересуется. Говорит, вы очень быстро пришли в себя, быстрее обычного. Это пометил.

Она выдержала секунду, не отводя взгляда.

— У вас, ваше благородие, ещё один ваш солдат сейчас на столе. Неверов. Осколок в шее. Я вам заранее не скажу — доктор не любит. Но, если вы подождёте часа два, он к вам выйдет и скажет сам.

— Я подожду.

Она чуть приподняла уголок рта — не улыбкой, а той тенью улыбки, которая у женщин в лазарете появляется тогда, когда, не смея быть тёплыми к раненым, они всё-таки не хотят быть холодными к живым.

— Тогда разрешите пройти, ваше благородие.

— Разумеется.

Я шагнул в сторону, к столбику. Она прошла мимо, не ускоряя и не замедляя шаг. От неё тянуло лазаретом, но слабо — и ещё слабее, под лазаретом, чем-то, что уже не было больничным: лавандой, может быть, или тонкой женской туалетной водой, сорт которой в моей нынешней жизни мне был неведом. У меня, если честно, был один миг, когда я подумал: подожди. Сказать. Что — я не знал. Но сказать.

Я не сказал ничего. Она ушла к своей палатке. Я остался у столбика.

Фёдор Тихонович, подошедший сбоку, молча приподнял фуражку, поздоровался с ней через пять шагов дистанции — она ему ответила коротким наклоном головы, — и потом, когда она уже скрылась в палатке, аккуратно встал рядом со мной.

— Подождём, ваше благородие?

— Подождём, Фёдор Тихонович.

— Я вам сейчас найду, где сесть. И чаю принесу.

Он ушёл. Я остался стоять у столбика один. Дождь моросил мелко. За палаткой санитаров понесли следующие пустые носилки.

Елизавета Андреевна.

Я не знал, как Мезенцев на неё смотрел в первый раз — и смотрел ли. Не знал, пересекались ли они в лазарете за эту неделю. Я стоял и соображал одно: со мной, Глебом, произошла одна маленькая, но отчётливая вещь. Я посмотрел на женщину, с которой обменялся двенадцатью или пятнадцатью словами, и мне впервые за все четыре дня захотелось вернуться к ней вечером. Не сегодня. Просто однажды.

И мне впервые стало чуть страшно от того, как сильно тело у меня теперь умеет хотеть, и как хитро оно умеет выдавать своё «тело Мезенцева помнит» за моё «Глеб увидел». На самом деле одно от другого было уже не отличить.

«Это, — подумал я, — называется — начинается», — и это была настолько пошлая формулировка для моей новой жизни, что я только хмыкнул себе в воротник.

Подпоручик Ковальчук Кирилл Остапович, командир третьего взвода четвёртой роты, вернулся от Микитченко из его землянки около полудня. К этому моменту он знал три вещи. Первое: Мезенцев в лазарете. Второе: у Мезенцева в ячейке сегодня работал бугровский «ус», и работал хорошо. Третье: на копку зигзага в своих собственных «усах» Микитченко согласен, как только Бугров освободится, то есть с послезавтрашнего утра.

Ковальчук шёл по ходу сообщения один. Дождь шёл ровный. Он думал не о зигзаге.

Он думал о Мезенцеве — и не в первый раз за эти шесть дней. И не последний, как он сам понимал.

Ковальчук знал Мезенцева недолго. Сорок с лишним дней, с Одессы. За эти сорок дней Мезенцев ему нравился как младший, приятный, не глупый, книжный товарищ, с которым можно было мирно пить в столовой полка, потом в дороге из Одессы до позиции, и потом в эти пять-шесть дней. Ковальчук сам был не до разборов: у него в жизни, по его полтавскому устройству, всякий, кто не занудствовал и слушал его шутки, считался годным.

Но за последние несколько суток Мезенцев из «годного» перешёл в какую-то другую категорию, которую Ковальчук ещё не называл. Он стал человек, за которым Ковальчук ловил себя на желании идти.

Это его несколько удивляло. Ковальчук, по природе своей, «шёл» редко. Обычно его «звали», и он соглашался. Сейчас он поймал себя на том, что если завтра или послезавтра Мезенцев чего-нибудь ему скажет — что угодно, от «пойдём в лазарет» до «пошли вместе к полковнику Добрынину» — он, Ковальчук, пойдёт не раздумывая.

В этом было что-то странное. Мезенцев был прапорщик, младший его по чину, младший его на два года по возрасту, младший по опыту, младший по всему. Но в нём уже появилось то качество, которому Ковальчук в старших людях привык доверять: тот шёл по своим делам, и эти дела не были пустыми.

Ковальчук крепко, по-полтавски, чертыхнулся внутренне. «От же ж, — подумал он. — И с чего это вдруг Серёга так подрос, что за ним идёшь. Контузия, шо ль?»

Он знал, что не контузия. Он видел контуженных. Контуженные ходили тяжело, медленно, часто путали слова. Мезенцев со второго дня говорил плотнее, чем до удара. Ничего плохого в этом Ковальчук не находил. Но и объяснения у себя не искал. У него на такие вещи было полтавское средство: «шо нам до чудес, у нас своего хватает». Главное — дело делает, в амбразуре не дёргается, унтеров уважает. Остальное — ни ему, ни нам не помеха.

К себе в землянку он пришёл бодрым. Сунул голову к Фёдоровой печке: чаю. Спросил у собственного денщика — «Барин не вернулся?» — и получил «не вернулся».

Он сел за свой стол, развернул чистый лист, и, поскольку надо было чем-то себя занять до возвращения Мезенцева, стал писать матери в Полтаву длинное неотложное письмо, в котором, по обыкновению, врал ей про живость и весёлость здешней обстановки и ни слова не писал про Пилипенку, сахар, и рядового Лисенко, осколок в голову, одиннадцатый снаряд.

Я вернулся в роту к двум часам. Два часа из этих шести я провёл у полевой кухни за лазаретом, сидя на перевёрнутом ящике, потягивая чай из жестянки, которую мне подносил Фёдор. Один час я стоял за палаткой, пока Ляшко не вышел ко мне с известием: «Неверов вышел из операции, пуля извлечена, прогноз осторожно хороший». Ещё полчаса я потратил на то, чтобы зайти к Седых в третий блиндаж и поблагодарить его лично, как просил Ржевский.

Седых меня встретил просто. Мальчишка лежал на соломе в углу блиндажа, с «Огоньком» позапрошлого месяца в руках, и рядом с ним в углу стояла ракетница с двумя свежими патронами — зелёным и красным.

— Ваше благородие.

— Бомбардир Седых. Я сегодня не пришёл к вам лично, простите. Пришёл сейчас. Ваша артиллерия нас спасла.

Он смутился.

— Ваше благородие, мы стреляли