Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

в бок ниже рёбер и, возможно, задела что-то серьёзное. Санитар мне ничего не сказал. Просто работал.

Дорохов подошёл с другой стороны.

— Ваше благородие. Потери по взводу — трое раненых, двое легко, один тяжёлый. Кротов.

— А противник?

— На поле человек тридцать пять остались, из них не меньше двадцати убитыми. Остальные отошли в лес. Вы правы были про «ус», ваше благородие. Цепь их брала правее, нам в правый фланг. Если бы не колена — нас бы накрыли сбоку.

Я услышал, что он сказал, но осознавать начал не сразу. Я смотрел на Кротова-младшего, которого санитар нес в лазарет. У Кротова было имя, я его знал, а имени уже могло не быть к вечеру. Вот что я осознавал сейчас, всё остальное — позже.

— Всё хорошо, ваше благородие? — Дорохов стоял близко и глядел на меня, не отводя глаз.

— Хорошо, Василий Матвеевич.

— Сядьте. У вас колени трясутся.

Я сел на приступок ячейки. Колени у меня действительно тряслись, я этого не замечал. Правая щека у меня саднила: гильза, про которую я забыл, и которая всё-таки съехала по шее, теперь остывала где-то в нижней части гимнастёрки.

Я сидел и смотрел в землю. В сапоге у меня хлюпала вода. В ушах у меня звенело. В плече у меня ныло. За бруствером, в поле, всё ещё тихо горела чья-то шинель, и её чёрный дым уходил в небо ровно, как церковная свеча.

Всё.

Первый бой у меня теперь был.

В «De re militari», в главе о новобранце, Вегеций писал: «Первый бой молодого воина решает всё его дальнейшее поведение на войне. Если он в первом бою держал себя достойно, в следующих он устоит всегда. Если он в первом бою дрогнул, никакая дисциплина его потом не исправит».

Четыре века спустя, в устном предании Тевтонского ордена, которое ещё в тринадцатом веке собирал неизвестный хронист, я встретил на ту же тему короткую прусскую поговорку: «Кто в первой сшибке стоял — тот рыцарь». Будто орденские братья смешливо ответили латинисту Вегецию на своём медленном нижненемецком: как оно было у римлян, таким и останется.

Я не стоял, если быть честным. Я присел на один выстрел австрийский пули в край бруствера. Я стрелял из амбразуры, сидя в ячейке, а не поднимаясь над бруствером с саблей наголо. Я не делал ни одного подвига, и ни одного подвига от меня никто не ждал. Я просто делал то, что мне говорил старший унтер Дорохов, и два раза плавно потянул спуск, держа мушку на делении «два» и «три».

Но я не убежал. Я не закрыл глаза. Я не закричал. Я не заплакал, когда понял, что кто-то в моей ячейке стонет.

По Вегецию и по прусской поговорке, я, может быть, сегодня удержался на этой узкой полоске, от которой дальше всё идёт легче. По моей собственной оценке — я пока не знаю.

У меня на коленях сидел пустой планшет с записной тетрадью. В тетради я должен был к вечеру сделать собственный короткий отчёт — не для Ржевского, у которого уже есть свой, а для себя, потому что привычка вести дневник у меня от моей старой жизни осталась, и сегодня она оказалась кстати. Я взял карандаш. Чуть подумал. Написал одну строчку:

«22 октября. Первый бой. Кротов младший — тяжело. Свой выстрел не помню по цели».

Закрыл тетрадь. Положил планшет. Разжал ладони. Они перестали дрожать.

Где-то далеко за полем, в австрийском лесу, ещё шло мелкое сухое потрескивание — отдельные выстрелы отступающих. Свешников молчал: его работа закончилась полчаса назад. Дождь усилился. Чёрный дым от горящей шинели в поле наконец прервался и пошёл клочьями.

Я услышал за спиной быстрые шаги и голос Ковальчука:

— Серёга! Живой?

Я обернулся, неловко, потому что шея ещё не слушалась.

Он подбежал. В шинели нараспашку, без фуражки, лицо красное, глаза блестят. В руке — фляга с ромом.

— Живой, Кирюха. Живой.

— Кротов?

— В лазарете.

— Господи.

Он перекрестился — широко, без стеснения, по-хохляцки, от лба до пояса двумя движениями. Потом сел на приступок рядом со мной, сунул флягу мне в руку.

— Выпей, Серёга. По маленькой. Не для храбрости. Чтоб после боя не трясло.

— Кирюха, у меня не трясёт.

— Ещё затрясёт. Потом. Через час. Ты выпей сейчас, это правильно. Я после первого под Равой тоже так сидел. Думал — ничего. А вечером меня два часа колотило так, что Миките меня в одеяло заворачивал, чтоб я сам себе зубов не выбил.

Я отпил. Ром прошёл — теплее, чем вчера. Вернул ему флягу. Ковальчук тоже отпил, молча. Мы посидели ещё с полминуты. Он посмотрел на меня искоса.

— Серёга. Ты не спрашиваешь, а я тебе скажу. Ты сегодня правильно стоял. Я видел издалека, с моего третьего взвода. Ты не побежал. Ты не высовывался. Ты работал. Дорохов сказал, ты к Ржевскому пойдёшь с ним сейчас. Не переживай, от этого прапорщиков не штрафуют, только хвалят. Но тебе, я знаю, на хвалу сейчас наплевать. И правильно, что наплевать. Хвалу выдают после боя, а после боя у тебя Кротов в лазарете. Понял.

— Понял, Кирюха.

— Ну вот и ладно. Вставай. Пойдём в ротный. Там чай. Там Фёдор. Там тебе надо быть.

Я встал. Колени держали. Я пошёл за Ковальчуком по ходу сообщения, мимо ложного пулемётного гнезда, мимо второго колена «уса», мимо ячейки Семёнова, мимо того места, где час назад ударил третий разрыв, мимо лужи крови на досках, где лежал Кротов. Кровь уже успела потемнеть.

Я не стал смотреть.

Где-то далеко в австрийском тылу запоздало, глухо, беспорядочно откашливалась их артиллерия — стреляла уже наугад, куда-то в наш глубокий тыл, по обозам, без толку. Утренний туман над полем расходился. Над чёрной галицийской землёй занимался серый, обыкновенный, рабочий октябрьский день двадцать второго числа тысяча девятьсот четырнадцатого года от Рождества Христова.

Мне двадцать девять. Мне двадцать три. Мне — столько, сколько нужно, чтобы идти за Ковальчуком в ротную землянку.

Глава 9

Позиция 4-й роты. 22 октября 1914 года, день.

В ротной землянке у Ржевского собрались после девяти утра. Ковальчук, Васильев — подпоручик второго взвода, которого я раньше в лицо почти не видел, — и я. Ржевский сидел за своим столом, вид у него был серый и спокойный, того особого серого спокойствия, которое бывает у человека, не