Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

— Прапорщик Мезенцев, четвёртая рота Бессарабского полка. От штабс-капитана Ржевского, ваше благородие. С просьбой о коротком разговоре.

— Прошу.

Он указал на табурет у стола. Я сел. Он остался стоять. Сесть мне, не дождавшись его, в чужом артиллерийском капонире показалось правильнее, чем переминаться с ноги на ногу.

Он молчал. Я тоже. Мне Ржевский велел не начинать. Я ждал.

Прошло секунд пятнадцать. Свешников наконец поднял на меня глаза — и они были те же, что у всех здесь, только чуть более спокойные: серые, усталые, без любопытства. Потом, не меняя выражения, он произнёс:

— Штабс-капитан Ржевский — офицер, с которым я в Бессарабском полку работаю второй год. Его прапорщик у меня третий на памяти. Двух предыдущих убили осенью прошлого года на манёврах и в июле этого на выдвижении. Итак, прапорщик, ваш разговор.

Я проглотил эту арифметику, не моргая.

— Ваше благородие. Завтра или в ближайшие два-три дня у нас на роте возможна австрийская разведка боем. Я пришёл просить у вас две вещи. Первое — знание того, какие у вас сектора и дальности, чтобы в минуту боя не попросить об огне туда, куда вы не достанете. Второе — ваше мнение о том, какой моей просьбы завтра утром вы ждёте, если противник выдвинется.

Свешников наконец сел. Медленно. На тот же табурет, на котором сидел до моего прихода. Посмотрел на меня ещё раз — на этот раз уже не равнодушно, а внимательно.

— Ржевский вас учил?

— Только сегодня утром. Короткий инструктаж.

— Хорошо учил. — Свешников сухо усмехнулся, и у меня по этой усмешке отлегло на полшага. — Обычно прапорщик, присланный от пехоты, приходит с одной из двух просьб: «дайте нам огневую поддержку по первому требованию» или «скажите, как вам меньше мешать». Вы пришли с третьей: «что я должен спросить». Редкий вариант.

Он пододвинул ко мне карту.

— Смотрите. Вот моя батарея — три орудия, трёхдюймовые, образца девятьсот второго года. Дальность прицельная — четыре версты максимум, уверенная — три версты. Здесь, — он карандашом обвёл на карте полосу, — четвёртая рота, ваши позиции. От батареи до вашего переднего края — три с половиной версты. Это самый край моего уверенного огня. Значит, по вашему переднему краю стрелять с моих орудий можно, но с оговоркой: рассеивание шагов по семьдесят на дистанции. То есть если кладу снаряд в точку по карте, он ложится плюс-минус семьдесят шагов.

— Семьдесят, — повторил я, запоминая. — А на открытом поле перед нашим передним краем?

— Поле ваше за передним краем я достаю лучше. До семи шагов хорошо, до трёхсот — уверенно. Четыреста — уже с рассеиванием сорок. Дальше — на глазок. Если австрийцы пустят роту из леса в двухстах шагах от вас — я её накрою в середине поля. Если они уже в пятидесяти шагах от вашего окопа — не накрою. У меня не будет права стрелять туда, где вы сами. Рассеивание сорок на ваших головах — это четверть батареи в своих.

— То есть, — я осторожно переводил, — артиллерия работает до того, как противник вышел на ближнюю дистанцию. Когда вышел — молчит.

— Точно так.

Я молча считал. Триста шагов от передней стенки бруствера. Полоса, в которой Свешников работает хорошо. Значит, если нам двадцать второго дадут разведку боем обычного австрийского образца — короткий артналёт, потом пехота в рассыпном строе, — то у нас с Свешниковым будет примерно минута или две полезной артиллерии по их цепям, пока они не вошли в мёртвую зону.

— Ваше благородие. Как нам просить огня?

— Ракетой. Зелёная — «огонь по моей цели», красная — «прекратить огонь». Жёлтых у меня нет, не дают. Значит, только две ракеты. Зелёная даётся с указанием сектора по карте, в которую я и мой наблюдатель у вас сидит, — он один, младший бомбардир Седых, я его вам сейчас покажу. Седых сидит на вашей позиции в третьем блиндаже и следит за полем. Зелёная ракета из вашего окопа — и он выстрелом из винтовки обратно по полю обозначит своей батарее сектор.

— Он сидит у нас?

— С позавчерашнего вечера. Никто вам не сказал?

— Нет, ваше благородие.

— Ну вот я вам и говорю. Ржевский знает. Дорохов знает. Вам, видимо, не дошло.

Я коротко подумал. Это означало, что Ржевский проверил меня ещё на одной мелочи: при всей моей записке «обо всём, что не в порядке» я не заметил артиллерийского наблюдателя, который третьи сутки сидит в нашей роте. Не позор. Но замечание. В журнал Ржевского у меня лёг ещё один карандашик «не видит».

— Приду познакомиться с Седых сегодня же.

— Идите. Он парень смирный, но дело знает. У него на дневнике уже размечены ориентиры на вашем поле: «одиночная берёза» — раз, «ракитник у дороги» — два, «пни у оврага» — три, «изгиб колючей проволоки перед вторым блиндажом» — четыре. Четыре сектора. Назовёте ему сектор — он знает, куда я бить буду.

Он молча подвинул ко мне планшет с карандашом. Я пометил себе у себя в блокноте: «Седых, третий блиндаж; четыре сектора по ориентирам; зелёная — огонь, красная — отбой». Коротко записал дальности и рассеивания. Больше, чем я смел рассчитывать, Свешников мне в эти минуты дал: отчётливую, рабочую, простую сетку.

Поднявшись, я коротко кивнул Свешникову:

— Благодарю, ваше благородие.

— Благодарите Ржевского, — он равнодушно пожал плечами. — Меня благодарят, когда стреляю хорошо. Пока не стрелял.

На обратном пути к роте я нагнал собственные мысли только на последней версте.

Свешников не был молод, не был вежлив, не был особенно доброжелателен. Свешников был точен. За двадцать минут он выдал мне столько практически важного, сколько я сам себе не сформулировал бы за неделю. Ни одной лишней фразы. Ни одного лишнего обещания. Артиллерия поддерживает только по ракете, только в пределах трёхсот шагов за передний край, только при наличии Седых на связи. Больше — не будет. Меньше — будет, если Седых убьют.

А значит, если сделает — сделает по-настоящему.

Такого человека в моей старой жизни я любил. И здесь буду.

К полудню я вернулся в роту. Седых оказался совсем мальчишкой — лет двадцати, белобрысый, с жидкими тёплыми усами, в артиллерийском мундире, который на нём висел великоватый. Дежурил он в третьем блиндаже с двумя солдатами