Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

спавшего после дела. Фишка лежала у его сапога, как всегда, и от буржуйки шло тепло, от которого у меня в первую минуту схватило веки.

— Потери по роте, — он не тратил времени на вступление. — Убитых — один. Рядовой Лисенко, из третьего взвода. Шрапнельный осколок в голову при первом же разрыве, одиннадцатый снаряд. Тяжелораненых — трое: Кротов младший у Мезенцева, Дорофеев у Васильева, пулемётчик Неверов. Легкораненых семь. В строю — сто шестьдесят восемь из ста восьмидесяти. Потери у противника: на поле сейчас тридцать два тела, из них, по осмотру Бугрова, двадцать шесть убитых, остальные без сознания или при смерти. Бугров организует вынос тех, кого можно взять живыми, к десяти. Санитары от дивизии подойдут к одиннадцати. Командирам взводов: доложить списочный состав к двенадцати ноль-ноль, со всеми пометками.

— Так точно, — отозвались мы трое разом.

— Теперь по делу, — он разложил перед собой лист, на котором от руки были набросаны отметки сегодняшнего боя. — Артиллерия Свешникова отработала хорошо. Из двадцати снарядов ложных не было ни одного, накрытие цепи в середине поля — образцовое. Я ему сегодня же отпишу благодарственную. Ракетная связь сработала чисто. Наблюдатель Седых жив, в третьем блиндаже, подкидывает ещё один экземпляр для отчёта в артдивизион.

Он поднял глаза.

— Мезенцев. Вы его ни разу не посетили с утра, с момента начала. Это справедливо — вам было не до. Но к полудню зайдите, поблагодарите лично. Седых, уверяю вас, заметит.

— Слушаюсь.

— Ковальчук. Ваш взвод держался ровно. Я видел, как вы сами лежали в ячейке у пулемётной точки с Микитченко. Молодцы.

— Рад стараться, ваше высокоблагородие.

— Васильев. У вас пулемёт замолчал на второй минуте боя. Причина?

Васильев — молодой, лет двадцати пяти, с тёмными усами, худощавый, с тем напряжённым выражением, которое бывает у офицеров, привыкших первым делом брать вину на себя — чуть выпрямился.

— Неверова зацепило, ваше высокоблагородие. Осколок в шею. Второй номер не успел к ленте. Я уже закрыл дырку через две минуты, приказал Ковалёву занять место.

— Разбор делайте у себя во взводе. На совет не выносите. Хорошо.

Ржевский отодвинул лист.

— Общее. Разведка боем у австрияков была не по-серьёзному. Они пустили полную роту, пошли в лоб, попали под артиллерию и отступили. У них потерь больше трети. Они нас пересчитали плохо: в цепи не было наблюдателей, никто отдельно за нашими пулемётами не следил, никто не делал набросков. Значит, разведка у них шла от дурных разведчиков. Значит, через два-три дня они пустят повторную, уже серьёзнее. И, возможно, уже не в лоб, а в стык — на третью роту или на наш правый фланг. Это моё личное мнение. С дивизией я его уже разделил, у них своё мнение, они говорят — «ждём подтверждения». Но у меня в роте мы будем готовиться.

Он оглядел нас троих.

— До вечера проверить: патроны, пулемёты, сигнализация. Завтра с утра — усиленное наблюдение. Бугров уже предупреждён. Ковальчук, вы сегодня к Микитченко на чай, как вы обещали Мезенцеву. Копайте зигзаг на ваших двух «усах». С Мезенцевым уговоритесь на завтра. Васильев, пулемёт у вас второй, в резерве, я прикажу перенести в третий блиндаж: он у вас хранится без смысла, пусть хотя бы стреляет на случай.

— Так точно.

— Ступайте. Мезенцев, задержитесь.

Ковальчук и Васильев вышли. Я остался. Ржевский повернул лицо к свече. Свет падал ему на правую скулу, освещая тёмный след пороха, которого он не смыл. Подбородок у него был небритый двухдневный. Глаза отстранённые.

— Мезенцев. Как вы?

— Нормально, ваше высокоблагородие.

— «Нормально» — это что?

— Это — колени перестали дрожать, есть хочу, зайду к Седых, зайду в лазарет к Кротову, вечером буду вашим чаем.

Он впервые за утро улыбнулся уголком рта.

— Хорошо отвечаете. Лазарет — правильно. Кротов ваш жив, санитары говорят — тяжёлый, но не безнадёжный. Антон Францевич там сейчас с ним работает. Идите, он не обидится, если увидит вас. Только не долго. Антон Францевич после боёв не любит, когда офицеры стоят у него над душой.

— Слушаюсь.

— И, Мезенцев, — он снова поднял глаза, — ваш «ус» сегодня работал. Я смотрел в бинокль из второго блиндажа. Цепь австрияков брала правее, в сторону секрета. Без колен они бы прорвались на стык с третьей ротой, а там у Карпова — хотя соединительный ход мы с ним начали, он ещё не закрыт. Колена их сбили. Трое ваших из секрета живы.

— Это Бугров, ваше высокоблагородие. Не я.

— Запишу в журнал обоих. Идите.

Я вышел. На выходе встретил Фёдора, он уже ждал меня у полога со свежим горячим чаем в жестянке, обёрнутой тряпкой. Я отпил, обжёгся, стало хорошо.

— Сергей Николаич, в лазарет пойдём?

— Пойдём.

Дорога в полковой лазарет была короткой: полторы версты, как я уже знал по своему выходу из него. Днём она выглядела иначе, чем утром, когда я шёл в роту. На обочинах попадались отдельные подводы, одна санитарная двуколка, несколько солдат соседнего полка, которые шли к нам в тыл с каким-то поручением. Никто ни с кем не разговаривал. Все шли деловито, мокро, молча. Поле по обе стороны было пустое, в серой дымке. Запах пороха, который утром мне казался воображаемым, теперь висел в воздухе реальным слабым шлейфом, и особенно отчётливо пахло от моей собственной шинели.

— Сергей Николаич, — Фёдор Тихонович шёл рядом, чуть позади. — Разрешите слово.

— Говори.

— Вы, когда к Кротову подойдёте в лазарете, не пугайте его тишиной. Некоторые наши, когда приходят навестить тяжёлого, стоят молча у койки, крестятся и молчат. Кротов молодой, в сознании будет, ему это тяжелее, чем рана. Вы с ним поговорите. Хоть о чём. О деревне его, о матери. Он из Тульской губернии, деревня Спас-Которово, у него там мать и сестра. Отца нет, умер в девятьсот восьмом.

— Откуда знаешь, Фёдор Тихонович?

— Я, барин, в роте живу. Я людей, с которыми вы в одной ячейке, запоминаю, чтоб вам, если нужно, подсказать.

Я посмотрел на него сбоку. У него было лицо того же крестьянского усталого внимания, с которым он сидел у моей койки в лазарете четвёртого дня назад. Он и сейчас — по существу — сидел у моей койки. Только койкой теперь была вся моя новая жизнь.

— Спас-Которово. Мать и сестра. Отец умер в девятьсот восьмом. Что ещё?