Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

После третьего, если кого-то не узнаете сами, — подходите потом лично, здороваетесь за руку, спрашиваете, откуда. Это не устав. Это человеческое. Устав не работает в первый бой.

— Понял.

Он снова посмотрел на лист. Помедлил. Перечитал восьмой пункт — про мои сомнения.

— Мезенцев.

— Да, ваше высокоблагородие.

— Вы меня попросили написать сомнения, я их написал. В литературной форме. На будущее — не скромничайте в сомнениях слишком. Для ротного командира «я не знаю, как работает наша артиллерия» — полезнее, чем «возможно, я преувеличиваю». Ваша артиллерия у нас — батарея подпоручика Свешникова, три орудия, три с половиной версты в тылу, в капонире за лесом. Если до двадцать второго окажетесь в тылу — сходите к нему, познакомьтесь, попросите данные по дальности. Свешников мужик угрюмый, но толковый. Если кто нас двадцать второго и поддержит, то он. Посылаю на всякий случай.

— Схожу.

— Хорошо. Записка принята, Мезенцев. С поправками, о которых мы с Бугровым сегодня же договоримся. Четвертый пункт — патроны — начинаем перетаскивать завтра с утра. Третий — плетень — я сам скажу Бугрову послеобеденно. Второй — ложное гнездо — займусь с Дороховым вечером.

— Так точно.

Он отложил мой лист в свою полевую папку. Свою собственную, не ротный журнал. И от этого маленького жеста — лист не ушёл в журнал, лист остался у него на руках, — мне стало ещё отчётливее, какую игру Ржевский со мной вёл последние три дня. Журнал был для вида. Записка — по существу.

— Ступайте, Мезенцев.

Я вышел. В ходе сообщения дождь шёл уже всерьёз — мелкий, плотный, с тем серым шелестом, которого октябрь в этой земле набирал к вечеру. Я дошёл до своей землянки, снял плащ, сел у буржуйки. Фёдор подал чай. Пил молча.

Внутри у меня шла работа, которую я не умел назвать. Не гордость — гордости у меня к Ржевскому за эти дни выработалось недостаточно, чтобы ею хвастать. Не облегчение — послезавтра двадцать второе. Не тревога — тревога у меня с утра заместилась списком. Что-то ещё. Похожее на то, когда заканчиваешь трудный перевод латинской фразы: в ней всё собралось, все падежи совпали, смысл встал на место, и ты сидишь над листом, слегка оглушённый, с пустотой в голове, и понимаешь, что теперь эту фразу надо переписать набело, и дальше — ещё сто таких фраз, а потом, рано или поздно, — книга. Если успеешь.

Штабс-капитан Ржевский Николай Петрович, тридцати четырёх лет, сын старшего делопроизводителя Варшавского окружного суда, выпуска Алексеевского военного училища девятьсот первого года, кавалер ордена Святой Анны четвёртой степени «За храбрость» за японскую войну девятьсот пятого, — в тот же вечер сидел у себя в землянке ещё долго после того, как прапорщик Мезенцев ушёл.

Он курил редко, папироса за весь вечер догорала первая. Фишка спала у его сапога. Свеча оплывала. На столе перед ним лежала записка прапорщика, и поверх неё — ротный журнал с подшитой утром схемой зигзага.

Ржевский был человек, который умел называть вещи своими именами. Он привык это делать про себя. И сейчас он делал это ровно.

Прапорщик Мезенцев, которого ему месяц назад прислали из одесской партии в числе двенадцати, и которого он тогда выделил по одной мелкой, но любимой им примете — «глаза не бегают», — этот Мезенцев за три дня после контузии стал другим человеком. Не на шутку. Не от контузии. Контузия такого не даёт, Ржевский это знал, потому что за двенадцать лет полковой службы контуженных видел десятки, и контузия никому из них не давала ни твёрдой руки, ни способности составлять семипунктовые записки к утру, ни умения видеть геометрию окопа глазами инженера. Контузия, как правило, даёт обратное: медлительность, раздражительность, тягу к покою.

Что с Мезенцевым, Ржевский не знал и, по честному размышлению, не хотел знать. Чужая голова — чужая дверь. В Русской армии всегда находились странные офицеры, и армия ими не то чтобы дорожила, но пользовалась. Обычно — со смертью означенных офицеров в ближайшем же крупном бою, после чего о них писали короткие некрологи в полковых приказах.

Один Ржевский знал точно: Мезенцев, каким он ушёл от него сегодня в восемь, умел увидеть то, чего Ржевский сам за два месяца не увидел. Прямой «ус». Боковой сектор у пулемёта. Стык с третьей ротой. Патроны у буржуйки. Маскировка низины у оврага. Если хотя бы два из этих пунктов двадцать второго окажутся правыми — несколько человек роты останутся живы.

Ржевский сделал над собой умственное усилие и сформулировал вещь простую.

Мезенцев ему сейчас — полезен. Мезенцев к нему пришёл не снизу, с просьбой о тёплом месте, и не сверху, с родственной протекцией. Мезенцев пришёл с записью «к утру, две страницы» и выдал семь пунктов с «сомнениями». Это та редкая порода, которая по русской полковой традиции долго не живёт. Но пока живёт — служит.

Значит, задача — продлить её службу сколько можно.

Он убрал папиросу, закрыл журнал. Фишка зевнула и вытянула лапу у его ботинка. Завтра к полудню надо будет выторговать у Добрынина хотя бы три дополнительных ракеты, послать Ковальчука с Мезенцевым к Микитченко показывать схему, написать поручику Карпову в третью роту о соединительном ходе («Напомнить, что полк у нас общий, попросить в общем интересе»), вычитать у Свешникова артиллерийские данные и отдать Мезенцеву для знакомства. Много. Но время у них до двадцать второго есть.

«Если, — про себя добавил Ржевский, снимая сапоги, — они двадцать второго вообще придут. Австрияки могут прийти двадцать третьего. Или двадцать пятого. Или вообще не прийти. У них с августа такая манера — намечать и не выполнять. Нам от этого не хуже».

Он лёг, накрылся шинелью. Свеча догорала сама.

Я в эту ночь спал беспокойно.

Не от того, что в голове крутились мои семь пунктов — их я отложил к плечу, как отлаженный механизм. От другого: в голове у меня медленно, из разных углов, вставала на место одна давно мне известная, но за ночь заново осмыслившаяся параллель.

В тысяча триста шестидесятом году в орденском замке Рагнит, на северном пограничье тевтонских владений, комтур Гюнтер фон Готенштейн, ожидая ежегодного зимнего набега литовских князей Кейстута и Ольгерда, составил опись замковой обороны. Восемнадцать пунктов. Я перечитывал эту опись в архиве Мариенбурга в копии пятнадцатого века, для моей главы о позднеорденской фортификации. Пункт первый — «юго-западный барбакан ветхой кладки, требует укрепления брёвнами до первых снегов». Пункт