Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

от нас, по очереди, по полсуток. Знал Дорохова и Бугрова, с Ковальчуком не пересекался, со мной представился по форме, застенчиво и чётко. Я полчаса просидел с ним в блиндаже, глядя на его дневник, запоминая ориентиры, примерно представляя, как он будет работать свистком и выстрелом по ракетам. Мы ни о чём постороннем не говорили. На войне двое знакомых людей, объединённых одним рабочим делом, обычно экономят друг другу слова. Это, я начинал понимать, и есть форма взаимного уважения.

К вечеру двадцать первого я знал о собственной позиции больше, чем мог предполагать ещё утром. У меня было две страницы записки Ржевского, четыре сектора Свешникова, восемь дополнительных фамилий из списка Бугрова, два дня чистой работы до возможного первого австрийского набега, и одна забота: заснуть так, чтобы утром проснуться с ясной головой.

Ковальчук зашёл ко мне в восемь вечера. В руке держал небольшую бутыль.

— Серёга. Ром. По маленькой. Не больше.

— Сегодня?

— Сегодня. Перед двадцать вторым офицерам положено выпить по маленькой. Не для храбрости. А чтоб руки не дрожали с рассвета. Сдаётся мне, ты это ещё не знал.

— Не знал.

Он налил мне в кружку тёмного. Сам себе. Мы чокнулись глиной о глину.

— За то, чтоб послезавтра чай пить, — произнёс Ковальчук.

— За то, чтоб чай.

Выпили. Ром прошёл горячо, сухо, не по-крепкому, а по-тяжёлому, плотно оседая внутри. Я впервые за шесть дней почувствовал, что внутри у меня действительно тепло, а не от печки.

Ковальчук молча посидел ещё минуту, поднялся.

— Ну, Серёга. Спи. Я к своим.

— Кирюха.

— Чего?

— Ты осторожнее.

Он усмехнулся, чтобы скрыть всё остальное, но скрыть не успел.

— И ты, Серёга. И ты.

Он ушёл к себе.

В ночь с двадцать первого на двадцать второе я спал как обычно. Значит, плохо. Значит, рывками. Проснулся несколько раз от ерунды: то зашёл часовой из-за перегородки, то Фишка, забежавшая погреться, шмыгнула по ногам. Проснулся окончательно в три, в привычное время, одновременно с Фёдором. Это у него не был будильник. У него был мочевой пузырь: сорок шестой год.

— Сергей Николаич. Не спится?

— Нет. Ладно. Вставаю.

Он разжёг буржуйку. Я умылся холодной водой. На этот раз без бритья: утром двадцать второго у меня не было желания подставлять горло под открытую бритву. Фёдор принёс чай, хлеб, кусок холодной вчерашней каши. Я ел, стараясь не слышать сам, как жую.

В четыре Дорохов зашёл в землянку сам. Это случилось впервые. Он никогда ко мне не заходил.

— Ваше благородие. Ржевский в блиндаже. Пошли.

— Пошли.

Мы вышли. Дождь к утру усилился, и серая сплошная морось стояла в воздухе стеной. Под сапогами грязь чвякала глухо. Холод стоял неподвижный, как бывает перед большим событием, когда даже ветер отступает, чтобы не мешать. Пахло мокрой шинелью, землёй и едва уловимо — порохом. Откуда пахло порохом, я не понял: наша артиллерия молчала, австрийская тоже. Может быть, это пахло из моей памяти.

У ротного блиндажа, под навесом, собралось трое: Ржевский, Ковальчук и унтер второго взвода Микитченко. Все в плащах поверх шинелей, все молча. Ржевский, увидев нас с Дороховым, коротко кивнул.

— Мезенцев. Ваш взвод с Дороховым сейчас же на позицию. Боекомплект удвоить, патронташи полные, гранаты у каждого отделения. Наблюдатель Седых в третьем блиндаже при ракетнице. Ожидаем в течение часа. Если начнут — начинайте вы первыми стрелять только по моему свистку или по приказу Дорохова. Без приказа — никто. Австрийцы могут не ударить вообще. Могут ударить с рассветом. Могут позднее.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Ступайте. Без геройств. У меня три взвода, потеряю четверть — виноват я буду, а не вы. Помните.

— Помню.

Ковальчук ко мне повернулся, тронул за рукав.

— Серёга. После — чай. Договорились?

— Договорились.

Мы с Дороховым ушли к себе на правый фланг.

Взвод был уже в окопе. Бугров развёл людей по ячейкам, без суеты, ещё до моего прихода. Лавриненко с молодым Кротовым сидели во второй ячейке от края «уса», Семёнов с отделением — у ложного пулемётного гнезда, которое мы с Дороховым накануне успели обозначить мешками, но пулемёт пока стоял на старом месте, в основной амбразуре. Переносить его собирались только по свистку.

Я прошёл по всей линии взвода, вглядываясь в лица. Все тридцать восемь были на месте. Все стояли в ячейках или в приоткрытых блиндажах, винтовки с патронами в стволе, подсумки полные. Меня встречали молчаливыми взглядами: не тёплыми, не холодными, а теми же, какими нижние чины обычно встречают офицера утром перед боем — готовыми принять команду и готовыми не принять, в зависимости от того, что скажу.

— Лавриненко.

— Здесь, ваше благородие.

— Как у тебя?

— Терпимо, ваше благородие. Рома вчера подпоручик ваш давал, я выпил.

— Ковальчук?

— Так точно.

Я поглядел на Кротова-младшего. Тот стоял, держа винтовку в обеих руках, и у меня на секунду кольнуло в груди: мальчишка младше Глеба на десять лет, Мезенцева — на два-три. Мне послан он на руки. Если его здесь через час убьют, это будет не абстрактная потеря роты.

— Кротов. Не высовывайся. Амбразуру — через щель. Стрелять только по команде Дорохова.

— Так точно, ваше благородие.

Я дошёл до конца «уса». Новый, переделанный, с тремя коленами, он теперь изгибался ломано, и я, впервые глядя на него при сером свете утра, почувствовал от него что-то вроде кривого, но родного тепла. Это было моё. Сделанное руками Бугрова, Лавриненко, Кротова-младшего, двенадцати мужиков, которых я с утра до вечера гонял карандашом по бумаге и стенкой по земле. Если сегодня австрийский пулемёт когда-нибудь поставят на той высотке и откроют огонь вдоль этого «уса», он упрётся в первое колено и не пойдёт дальше.

У самого края «уса», в секрете, лежали новые трое, я их не знал по именам и не стал звать. Их сменили в пять часов. Они были свежие.

Дорохов рядом со мной смотрел на поле через щель амбразуры. Поле уже начинало серо светиться в предрассветном тумане.

— Ваше благородие, — он шепнул, не отрывая глаз от щели, — шесть ноль пять. Если не ударят к шести тридцати, сегодня не ударят.

— Хорошо.

— Ждите.

Мы ждали в молчании, которого в моей новой жизни я уже начал узнавать. Ровное, ровное, ровное — и где-то на краю: срыв.

Австрийцы ударили в шесть двадцать две.

Сначала пошла