Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

его в котелок, в горячую воду, и держал там, пока ремень не обмяк и не потемнел.

Гера поднял голову.

– Это зачем?

Вместо ответа нам показали на полоз, на накладки, потом проводник обмотал мокрым ремнём собственный кулак, туго, три раза, и подул на него, и показал: холодно. Потом сжал другой рукой обмотанный кулак так, что у него побелели пальцы.

Гера понял раньше всех.

– Термоусадка, – сказал он. – Мокрую мотаешь, она на морозе встаёт колом и жмёт. – Он посмотрел на дворфа с уважением. – За ночь схватится, железо будет.

– Морозоусадка, – сказал Стас.

Гера подумал и разрешил: пусть морозоусадка.

Последнюю дырку дожгли к ночи, при фонаре. Стас держал его над полозом и ругался, что батарейка садится, а Гера жёг и не слушал. Потом накладки встали по бокам полоза, дырка в дырку, и он продел болты, все три, Рустамовы, с кружком на головке, и навернул гайки. Затягивал он ключом на двадцать четыре, долго, по очереди, на полоборота каждую, и на последнем обороте я услышал, как скрипнуло дерево и трещина под накладками сошлась.

Тогда из котелка вынули ремень.

Мотал Тамми между болтами, поверх накладок и полоза, виток к витку, туго, упираясь коленом, и с ремня капало на лёд и тут же замерзало. Когда ремень кончился, он подоткнул конец под последний виток и прижал ладонью, и держал, пока конец не прихватило морозом.

Потом встал и вытер руки о штаны.

– Держит, – сказал он по-нашему, медленно, и посмотрел на Стаса: правильно ли.

– Утром, – сказал Гера. – Утром скажем, держит или нет.

Сани мы на ночь так и оставили на боку, полозом вверх, и спали рядом с ними, у костра, на берегу.

Спать никто не хотел. Гера сидел у огня и смотрел на свои руки, чёрные от копоти до локтей, и не мыл их, хотя ему дважды показывали на котелок. Стас крутил телефон, смотрел на батарейку и снова убирал. Проводник чистил доску, стирал старые слова рукавом и не все: какие-то оставлял.

Потом он подсел к Стасу и показал ему доску.

В углу доски, обведённое рамкой, стояло слово, которое Стас написал ему на заводе, в последнее утро: держит. Рядом стояло мелкое, Тамминой рукой, по-своему. Его Стас тогда прочитать не смог.

Тамми ткнул в своё слово углём, потом в наше. Потом стёр кусок доски рядом и стал рисовать.

Нарисовал он гору. В горе дыру, ход. В ходе две палки стоймя и одну поперёк, над ними. Над поперечной палкой тяжёлую гору, всю, до верхушки, и показал на гору, потом на палки, и сжал кулак, и упёрся им в ладонь другой руки, снизу.

– Крепь, – сказал Стас.

Слово вылетело у него само, и он сам удивился.

– Это крепь, Тём. В штольне так ставят. Две стойки и верхняк. Держат кровлю, чтобы не завалило. Я в Глухой видел, у Хёгни.

– И что?

– Он слово написал. Своё. Это у них про крепь. Которая держит гору. – Стас посмотрел на доску, на мелкие буквы рядом со своим словом. – Он мне про светильник написал, Тём. Что светильник держит, как крепь гору.

Дворф смотрел на Стаса и ждал. Тот кивнул ему, и Тамми кивнул в ответ, довольный, будто сдал работу.

Гера слушал и молчал. Потом сказал:

– Дай-ка.

Он взял уголь, неуклюже, чёрными пальцами, и нарисовал на чистом краю доски полоз. Нарисовал криво, и накладку, и три точки, где болты. Отдал уголь обратно.

Проводник посмотрел на полоз и, не думая, написал под ним своё слово, то же самое, про крепь.

Гера посмотрел на рисунок и отвернулся к огню. Мне показалось, что он доволен, но с ним этого никогда не скажешь наверняка, пока он не заорёт.

Посидели. Ольха прогорала быстро, и мы подкладывали.

– Спроси его, – сказал вдруг Гера. – Хорн отсюда далеко?

Стас посмотрел на него.

– Чего тебе Хорн?

– Спроси, говорю.

Стас спросил. Тамми подумал, показал рукой на восток, туда, где за скалами стояли горы, и долго махал этой рукой, дальше, дальше, и потом показал на пальцах дни, и пальцев не хватило.

– Далеко, – сказал Стас. – В другой стороне. Копань туда, а Хорн туда.

– Я так, – сказал Гера. – Спросить.

Больше Стас ничего не сказал. Он отвернулся к доске и долго разглядывал на ней полоз, очень внимательно, и уши у него под шапкой, по-моему, шевелились.

Сидеть первым в ту ночь вызвался Гера. Под утро я проснулся сам, без его руки, и увидел, что он так и сидит, не разбудив никого, и смотрит на сани.

Утром, в синих ещё сумерках, сани перевернули на полозья. Ремень за ночь стал твёрдым, как кость, и на ощупь был холоднее железа. Гера влез в них, пустые, встал над треснувшим полозом, поднялся на носки и опустился на пятки, всей тяжестью, два раза.

Полоз не скрипнул.

Он слез.

– Держит, – сказал он.

Стас вынул телефон и снял полоз. Батарейка к этому времени показывала мало, и снимок, по его словам, был для Рустама: пусть видит свои болты на месте. Больше без дела телефон он включать не собирался.

Нагружали в том же порядке, и проводник проверил каждую вещь. Я поставил на Славиковом листе третью черту. Вечером поставить её я забыл.

Дом с углём стоял там, где был нарисован, у кружка.

Вышли мы к нему на пятый день, к вечеру, по льду, из-за поворота, и я увидел сначала дым, а потом дом. Дом был каменный, низкий, наполовину врытый в склон, так что над снегом торчали одна стена с дверью и крыша. Крыша была из плитняка, в снегу. Рядом, под навесом, лежала куча угля, чёрная,