Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

колонки: левая — «место», правая — «что не в порядке, предложение». Потом начал писать. Медленно, экономно, вспоминая всё, что успел заметить, пока бродил с Бугровым и Дороховым, пока лежал в ячейке у секрета, пока обходил землянки со взводом, пока обедал в общей и пока стоял у стенки на копке.

Первый пункт пошёл сам: «ус» правого фланга, переделка зигзагом начата, закончить двадцатого. Это для порядка, чтобы обозначить: список включает и то, что уже делается.

Второй. Пулемётное гнездо во втором блиндаже, центральный участок. Пулемёт «максим» стоит за мешками с землёй, сектор обстрела — сто десять градусов на фронт, от ориентира «одиночная берёза» до ориентира «ракитник у дороги». Слепая зона — справа от гнезда, между блиндажом и правофланговым ходом сообщения, участок шагов пятнадцать длиной. Заметил это сам, когда шёл по верху с Бугровым. Если австрийцы выйдут вдоль дороги и прижмутся правее — пулемёт их не достанет, пехота вынуждена будет отбиваться винтовками в упор. Предложение: вырыть ложное гнездо на правом плече блиндажа, туда же протянуть запасную стрелковую ячейку с амбразурой, ориентированной точно в эту слепую зону. На ячейке — постоянный наблюдатель. На случай необходимости — пулемёт переносится туда в три-четыре минуты. Мешков с землёй потребуется десятка два.

Третий. Запасной выход в овраг на левом фланге. Есть, Дорохов показал. Но ход к нему идёт под открытым небом на участке шагов двенадцать, по низинке, которая в тёмное время хорошо простреливается с австрийского охранения осветительными ракетами. Если отход понадобится ночью или на рассвете, люди, бегущие по этой низинке, будут видны как на ладони. Предложение: перекрыть этот отрезок плетнем из лозы или досками с бросовой дерюгой. Не капитальное укрытие, а маскировка. Работы — полдня, трое людей.

Четвёртый. Складирование боекомплекта. Патроны у нас, как я понял, хранятся в жестяных ящиках в малом блиндаже второго отделения, но рядом с ящиками — буржуйка, на которой солдаты греют чай во внеслужебное время. Не удержался и расспросил вчера Семёнова: греют регулярно, в десяти шагах от пороха. Если блиндаж накроет шрапнелью или зажигательным снарядом, блиндаж не просто загорится, а станет местным взрывом. Предложение: патроны разделить на три части, хранить в разных блиндажах, каждый запас накрыть мокрой брезентиной на случай загорания. Одну треть вынести вне блиндажа, в специально выкопанный земляной погреб у входа, с крышкой. На всё — полдня работы, распределённой.

Пятый. Связь с соседней, третьей ротой, которая стоит у нас справа. На стыке — участок метров в семьдесят, открытый, без окопной связи. Это заметил Бугров мне мельком, когда мы уходили с копки. Человека от нас к ним пускают по верхам, пригнувшись, мимо кустов. Если австрияки попрут на стык, они попрут в эту дыру. Предложение: прокопать соединительный ход, хотя бы мелкий, по пояс. Работа большая, дня на три, двенадцать человек, но — с третьей ротой пополам. Если Ржевский договорится с их ротным, можно сделать за неделю.

Шестой. Сигнализация. У нас в четвёртой роте, как я понял, сигнал тревоги — свисток унтера и три выстрела вверх. Это годится днём. Ночью и на рассвете, при сильной росе, свисток глохнет, а выстрелы путаются с чужими. Предложение: ввести короткий сигнал красной ракетой на каждое отделение, по одной на сутки, с дежурной у старшего унтера. Расход — шесть ракет на роту в сутки. У нас они есть, но расходуются без системы. Система давалась бы отделению заранее, на карточке.

Седьмой. Моя личная слабость — не помню имена всех в первом взводе. Знаю тридцать из тридцати восьми. К двадцать второму надо знать всех тридцать восемь. Это решается списком, который у меня сегодня к вечеру будет, и попыткой на утреннем построении пройти поимённо. Предложение простое: выдавайте мне имена всех, кого я ещё не видел. Их восемь. На учёбу — сутки.

Пока писал — свеча догорела, я зажёг вторую. К исходу первой появилось снаружи серое, мутное, осеннее начало света. Фёдор молча подал вторую кружку и вторую свечу, не нарушая моей работы.

Я просмотрел написанное. Семь пунктов. Больше, чем я предполагал. И, что важнее, каждый из них — конкретный, с оценкой усилий и людей. Ржевский просил записку, в которой и «сомнения не меньше, чем уверенности». Я написал восьмой пункт отдельно, внизу, под чертой:

«Сомнения. Я не инженер. Могу ошибаться в числе людей, нужных на работы. Могу преувеличивать важность зазора между обстрелом и боковой ячейкой. Могу не учитывать того, как работает наша собственная артиллерия, которой я не видел. В распределении боеприпаса не знаком с нормой полевого устава, рекомендую сверить с нею мои предложения».

И подпись: «Прапорщик С. Мезенцев, 4-я рота, утро 20 октября 1914 года».

Перечитал. Подправил две фразы. Переложил листы. Сложил планшет.

Ржевский просил сдать «к утру». Но утро у меня ещё не наступило по-настоящему: только-только светает. Значит, сначала завтрак, затем обход позиции — у меня до вечера времени, — проверка своих пунктов на месте, поправки, вечером сдача. Пусть к закату.

Я почувствовал неожиданную усталость. Физически я выспался, но внутри моё «я» второй час подряд работало сосредоточенно, как работают над рукописной главой. И от этой работы у меня, будто бы я и не покидал Моховой, в висках начала звенеть та же старая профессиональная жилка, которую я столько лет узнавал в себе в читальном зале.

Я отставил планшет, потянулся, зевнул. Фёдор протянул мне кусок хлеба с тонким слоем серого, вологодской внешности масла.

— Масло откуда?

— Я у третьей роты выменял у ихнего каптенармуса. За бумагу, Сергей Николаич, и за карандаш. У них в ротной канцелярии что-то там не хватало писать. Я ваш запас не трогал, я с моего запаса.

— Фёдор Тихонович, — я покрутил головой, — ты меня в этой войне, мне кажется, если что и спасёт, так это твой запас.

— Запас, барин, спасает в жизни чаще, чем храбрость, — ответил он без улыбки. — Я в японскую это сам проверял.

Я сжевал хлеб. Масло было по-настоящему хорошее.

Днём я обошёл все свои пункты — пешком, с планшетом, в сопровождении Бугрова, которого Ржевский утром мне выделил. Бугров молчал, но не ровно: каждый раз, когда я доходил до нового пункта, он коротко проверял на месте, соглашался или поправлял. По поводу ложного пулемётного гнезда он заметил: «Ваш номер правый, ваше благородие. Двадцать мешков — много. Пятнадцать хватит, я скажу, где брать. У нас в третьем отделении лишние мешки с прошлой недели лежат, сыреют без дела».