Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

так, что старый швед-судья достал из кармана платок и вытер лоб — впервые за тридцать лет работы.

Когда Ладиа закончил последнюю фигуру и ушёл со льда, судейская бригада ещё долго ползала по его чертежам. Они наклонялись над льдом, лупы в руках, карандаши в блокнотах. Протоколы сдавались в счётную комиссию.

И только через полчаса на световом табло под сводами катка поползли итоговые результаты.

Напротив фамилии Chikovani (USSR) загорелась чудовищная, немыслимая для дебютанта сумма баллов и судейских мест.

Диктор эхом разнёс по стадиону:

— По обязательным фигурам первое место занимает Владимир Чиковани, Советский Союз. Двенадцать лет.

Зал замер. А затем взорвался вежливыми, но абсолютно изумлёнными аплодисментами.

Английский журналист из The Times посмотрел на табло. Потом — на своего коллегу-шведа.

— Пять целых и девять десятых, — тихо произнёс он. — За все пять фигур. Это высший балл турнира.

Швед кивнул, не отрывая глаз от льда.

— Он не из этого времени, — тихо произнёс он.

Данцер стоял у бортика, глядя на табло, и не шевелился. Его тренер положил ему руку на плечо.

— Эммерих, — тихо произнёс он. — Это... невозможно.

Данцер не ответил. Он смотрел на следы, которые оставил мальчик. Идеальные. Безупречные. Мёртвые в своей точности.

«Я проиграл, — подумал он. — Я ещё не вышел на произвольную, но я уже проиграл.»

Часть 3. Произвольная программа.

27 января 1968 года.

Трибуны маленького дворца в Вестеросе были заполнены до отказа. Четыре с половиной тысячи человек сидели плечом к плечу. Все хотели увидеть этого русского мальчика, который выиграл обязательные фигуры с высшим баллом. Все хотели увидеть, как он будет прыгать.

По жеребьёвке лидеры катались в конце. Предпоследним вышел Данцер. Последним — Ладиа.

Диктор объявил:

— Произвольная программа. На лёд приглашается Эммерих Данцер, Австрия. Музыка — Иоганн Штраус, вальс "На прекрасном голубом Дунае".

Данцер вышел на лёд. Зал зааплодировал — публика любила действующего чемпиона.

Он начал. Скрипки Штрауса лились из динамиков, музыка была чистой, прозрачной, академической. Данцер катался великолепно. Настоящий венский балет. Каждое движение — как в балете. Каждый прыжок — чистый. Каждое вращение — быстрое. Каждая дорожка шагов — филигранная.

Зал стоял, аплодируя. Тренеры у бортика улыбались.

«Я сделал всё, что мог, — думал Данцер. — Теперь его очередь. Пусть попробует повторить.»

Он закончил под овации трибун. Судьи выставили гроссмейстерские 5.8. Данцер ушёл с льда, сел на скамейку и накрыл лицо полотенцем.

И стал ждать.

Диктор объявил:

— Произвольная программа. На лёд приглашается Владимир Чиковани, Советский Союз. Двенадцать лет. Музыка — Фредерик Шопен, "Революционный этюд".

Из динамиков ударил симфонический шквал. Тбилисский оркестр, записанный ещё в январе 1966-го, но теперь — в новой аранжировке. Более мощной. Более агрессивной.

Ладиа вышел на лёд. Зал затих.

Он поехал к центру арены. Медленно. Выверенно. Каждое движение — как в замедленной съёмке.

«Этот лёд — мой. Эта музыка — моя. Эта победа — моя. Я уже был здесь. В другой жизни. Я знаю, как.»

Он встал в стартовую позу. Ноги на ширине плеч. Руки сомкнуты на груди. Голова наклонена вниз.

Музыка оборвалась на секунду. Потом — удар. Литавры. Струнные. Чистая ярость.

Ладиа рванулся вперёд.

Первый прыжок — двойной аксель. Чистый. Высокий. Идеальный.

Второй — каскад: тройной сальхов — тройной тулуп. Мягкое приземление. Глубокий, уверенный выезд.

Зал начал ритмично аплодировать. Но Ладиа не слышал. Он был внутри музыки. Внутри своей революции.

Третий прыжок — тройной лутц. Чистый. Безупречный.

Четвёртый — и вот здесь зал по-настоящему замер. Элемент, которого не было в Москве. Элемент, который Ладиа прятал от всех до этого самого момента.

Мальчик набрал ход. Сделал тройку. Мощнейший толчок зубцом. И взмыл вверх, выше бортов катка.

Один. Два. Три. Четыре.

Четверной тулуп. Тот самый безумный прыжок-призрак, в который Европа до сегодняшнего дня отказывалась верить. Чистейшее приземление на зубец. Судьи вытянули шеи.

Зал взорвался. Но Ладиа уже был в следующем элементе.

Пятый прыжок — и вот здесь Данцер, стоявший у бортика, забыл, как дышать.

Ладиа разогнался. Сделал тройку. Толчок. И взмыл вверх.

Один. Два. Три. Четыре.

Четверной лутц.

Второй четверной в одной программе! Этим оружием он только что окончательно добил соперников. Такого в фигурном катании не делал ещё никто в мире. Никогда.

Зал застыл. Трибуны перестали аплодировать. Люди просто смотрели, не веря собственным глазам. На бешеной скорости Ладиа ушёл в прыжковый каскад из будущего, а затем закрутился в волчке.

Данцер стоял у бортика, не шевелясь. Его тренер испуганно положил ему руку на плечо:

— Эммерих... Что он делает? Что это такое?!

Данцер не ответил. Он смотрел на двенадцатилетнего мальчика, который летал над жёстким шведским льдом. Который творил то, чего вся венская школа не могла представить даже в самых смелых фантазиях.

«Это не ребёнок, — отрешённо подумал Данцер. — И это не человек. Это что-то другое.»

Ладиа закончил программу под финальный аккорд Шопена. Замер в финальной позе. Руки раскинуты. Голова поднята. Глаза смотрят в тёмные деревянные своды потолка.

Зал молчал. Секунду. Две. Три.

Потом под низкими сводами стадиона грохнул тектонический взрыв. Четыре с половиной тысячи шведов разом вскочили со своих мест. Аплодисменты, крики, топот ног по деревянным настилам трибун — каток буквально ходил ходуном.

На лёд летели цветы, шведские флажки и соломенные сувениры. Ладиа, тяжело дыша, подъехал к бортику.

Медея Отиевна стояла, вцепившись в деревянный поручень так, что побелели костяшки пальцев. На её лице не было улыбки — там застыл чистый, первобытный шок. Она, великий тренер, только что увидела прыжок, который они даже не репетировали в Тбилиси в таком сочетании.

— Ты... ты что устроил, прыгун? — только и смогла вымолвить она, когда сын ступил на резиновый мат.

— Выигрываю, нана, — тихо ответил Ладиа, принимая из её рук чехлы на лезвия. — Нам нужен был запас.

Медея посмотрела на сына. На его бледное, худое лицо. На серьёзные, не по-детски глубокие глаза.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — прошептала она. — Два четверных. В одной программе. Этого не делал никто.

Ладиа усмехнулся.

— Теперь сделают, — сказал он. — Все.

На табло загорелись оценки за произвольную программу.

Строгий французский судья, сидевший по центру, первым выбросил табличку с абсолютным рекордом — 6.0. За ним шестёрки продублировали советский, шведский и австрийский арбитры. Британец, известный своей скупостью, поставил 5.9.

Чиновник из Спорткомитета в первом ряду делегации судорожно вытирал шею платком. Он