Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

Потом... Один мягкий аккорд. Я вновь тронулся. Так медленно, что казалось — лёд сам скользит под коньками. Длинная спираль через всю арену. Настолько длинная, что кто-то в первом ряду непроизвольно задержал дыхание.

Вращение родилось незаметно. Без подготовки. Без резкого входа. Просто музыка однажды стала кругом. И вместе с ней закружился я. Сначала медленно. Потом быстрее. Ещё быстрее. Белый лёд исчез. Осталась только музыка.

На тренерской трибуне Плинер вдруг тихо произнёс:

— Нет...

Рядом сидевший московский тренер удивлённо посмотрел на него.

— Что "нет", Эдуард Георгиевич?

Плинер медленно покачал головой, не отводя взгляда от стремительно вращающегося в луче прожектора тонкого силуэта. Его пальцы, сжимавшие карандаш, мелко дрожали. Как человек, поднимавший фигурное катание в Грузии, он знал Ладиа. Но этого Ладиа он не знал.

— Это уже не наше фигурное катание... — Плинер говорил почти шёпотом, словно боялся спугнуть происходящее. — Это то, каким оно станет. Лет через двадцать. Может быть... через тридцать. Мы учим их прыгать, коллега. А он учит лёд говорить.

Последний аккорд.

Я не сделал эффектного финального прыжка. Не вскинул победно руки. Я просто остановился. Медленно поднял голову. И посмотрел куда-то выше трибун. Туда, где за огромными окнами дворца Вестероса медленно падал настоящий январский снег.

Музыка закончилась. Наступила тишина. Не спортивная. Театральная. Когда никто не решается хлопнуть первым.

Пять тысяч человек молчали. Секунду. Другую. Третью. И вдруг кто-то один поднялся. Потом ещё один. Потом сразу целый сектор. Через несколько мгновений стоял уже весь дворец. Не потому, что так было принято. Потому что сидеть после такого было невозможно.

Я поклонился. Совсем низко. Не залу. Не судьям. А человеку, которого здесь никогда не было.

Спасибо, Николай...

Без тебя этого проката никогда бы не существовало.

И где-то очень далеко, за пределами этой зимы, за пределами времени, словно эхом прозвучала простая мысль: фигурное катание только что сделало первый шаг в своё будущее.

У бортика, когда я уже ступил на резиновый мат, Данцер первым перехватил меня. Он не улыбался. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах, помимо горечи поражения, было странное, почти религиозное почтение.

— Это была не "школа", Чиковани, — негромко сказал австриец по-английски. — И это был не спорт.

Я принял от Медеи Отиевны чехол для коньков и посмотрел на него:

— А что это было, Эммерих?

Данцер обернулся на всё ещё бушующий шведский зал, который отказывался садиться на места, и грустно улыбнулся:

— Это было предупреждение всему остальному миру перед Греноблем.

Эпилог главы.

30 января одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Самолёт Ил-18, Стокгольм — Париж.

В салоне самолёта, летящего из Стокгольма напрямую во Францию, Медея смотрела на сына. Ладиа спал, прижавшись лбом к холодному иллюминатору. Его лицо сейчас было спокойным. Совсем детским.

«Он выиграл, — думала она, поправляя на его плечах шерстяной плед. — Он выиграл чемпионат Европы в двенадцать лет. Но это лишь промежуточная станция. Впереди Франция. Гренобль. Февраль.»

Она повернулась к окну. Под крылом лайнера расстилалась белая, бесконечная европейская равнина. Снег. Лёд. Абсолютная неизвестность.

«Что ты покажешь им там, мой мальчик? — подумала она. — Что ты покажешь всему миру?»

Ладиа медленно открыл глаза. Словно услышав её мысли, посмотрел на мать и тихо улыбнулся:

— Нана. В Гренобле я покажу им три.

— Три что? — не поняла Медея.

— Три четверных в одной программе.

Медея замерла, не в силах перевести дыхание. Она всматривалась в его серьёзные, глубокие глаза, в которых не было ни капли детского легкомыслия.

— Ты сможешь, Ладиа? — прошептала она.

Ладиа снова прикрыл глаза, засыпая под гул авиационных двигателей.

— Я уже сделал это, нана, — глухо ответил он. — В другой жизни.

Глава 12. Гренобльский излом

Февраль одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Гренобль, Франция. Десятая Олимпиада.

Часть 1. Цветной мир

Франция встретила их не зимней сказкой Швеции.

Там был снег, тишина и какой-то почти игрушечный северный порядок. Здесь — сумасшедший, пьянящий воздух ранней весны, в котором смешались запахи влажного асфальта, бензина, кофе и дорогого табака.

Гренобль бурлил.

Город у подножия Альп был забит до отказа. По узким улицам непрерывным потоком шли люди, гудели автомобили, сновали автобусы олимпийских делегаций. С балконов свисали флаги десятков стран, на фасадах домов красовались огромные пятицветные кольца, а над крышами медленно проплывали рекламные дирижабли.

Французы словно решили не просто провести Олимпиаду, а заставить весь мир смотреть только на них.

Но главным потрясением для Медеи стала даже не эта суета.

Цвет.

Она постоянно ловила себя на том, что просто вертит головой.

Это была первая зимняя Олимпиада, которую мир увидит по телевидению в цвете, и сам Гренобль будто заранее старался соответствовать новой эпохе.

После привычного советского чёрно-белого экрана всё вокруг казалось почти ненастоящим.

Ярко-красные куртки канадцев.

Ослепительно-синяя форма французов.

Жёлтые автобусы.

Зелёные, оранжевые, алые вывески магазинов и кафе.

Даже олимпийские кольца здесь почему-то выглядели совсем не так, как на фотографиях в «Советском спорте».

Медея Отиевна однажды остановилась посреди улицы и несколько секунд просто смотрела на огромную цветную витрину.

Ладиа заметил.

— Нана?

— Ничего.

Она пошла дальше, но через несколько шагов всё-таки пробормотала:

— Слишком много всего.

Ладиа усмехнулся.

Он-то этот мир уже видел.

Не этот Гренобль — другой мир, гораздо более яркий, шумный и быстрый. Огромные экраны, реклама на каждом свободном клочке пространства, олимпийские деревни будущего, где спортсмены ходили с телефонами в руках и за несколько секунд узнавали результаты с другого конца планеты.

Поэтому Франция одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года его не поражала.

Скорее наоборот.

Иногда он смотрел вокруг и ловил себя на странном ощущении.

Какие же вы ещё маленькие.

Мир только учился становиться тем миром, который он помнил.

Но матери этого, конечно, сказать было нельзя.

Советскую делегацию поселили в Олимпийской деревне — новом квартале из бетона, стекла и широких окон, который для Медеи выглядел почти футуристически.

Она долго осматривала их комнату, проверила ванную, несколько раз открыла и закрыла непривычную оконную раму, а потом вынесла окончательный вердикт:

— Красиво.

Ладиа ждал продолжения.

Оно последовало.

— Но дома лучше.

— Конечно, нана.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

Из-за мер безопасности и горного рельефа фигуристов возили на тренировки специальными автобусами по узким городским улицам, петлявшим между заснеженными холмами.

Вот это Медея ненавидела сразу.

Каждую поездку