Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

Соска в зубах мгновенно перестала казаться смешной. Она превратилась в жуткий, пронзительный символ немого крика. Мальчик с невозмутимым, ледяным лицом взрослого гладиатора словно бросал вызов всей номенклатурной системе, затыкавшей ему рот инструкциями Минздрава и Спорткомитета.

Ладиа набрал бешеную скорость тремя широкими, бесшумными подсечками. Первые минорные аккорды вступления он встретил запредельной рёберной работой — заложил такую глубокую, крутую дугу на наружном ребре, что его корпус наклонился к самому льду под углом в сорок пять градусов. Пролетая мимо правительственной ложи, он ушёл в экстремальный кантилевер — прогнулся назад так низко, что его затылок едва не касался ледовой крошки.

— Боже мой, — прошептала Галина Брежнева, хватая отца за руку. — Папа, смотри, он же упадёт!

Но Ладиа не упал. Под первый взрыв скрипичного прилива он резко выпрямился, сделал моухок, чоктау, мгновенную смену опорной ноги на левую и прыгнул.

Двойной аксель. Высокий, летящий, с идеальным зависанием в воздухе точно на пике музыкальной фразы. Приземление на правое ребро — мягкое, бесшумное, как лапа рыси. Трибуны выдали первый восторженный выдох.

Музыка нарастала, переходя в яростное фортепианное торнадо. Ладиа атаковал лёд. Каждый его шаг, каждый разворот корпуса в аттитюде дышал взрослой, невыносимой драмой, которую одиннадцатилетний ребёнок физиологически не мог пережить. Это было пугающее, гипнотическое зрелище. С соской в зубах, не мигая, он выдал сложнейшее комбинированное вращение: либела, прыжок в волчок, пистолетик со сменой направления и мгновенный выход в вертикальный шпагат — «флажок», удерживая лезвие конька над головой. Центрифуга была такой бешеной, что контуры его тела смазались в сплошной чёрный силуэт.

Эдуард Плинер у бортика смотрел на это, не шевелясь. Его пачка сигарет была раздавлена в труху. Он, как никто другой, понимал: прямо сейчас на этом льду рождается совершенно иной вид спорта. И всё, что они считали будущим ещё вчера, уже стало прошлым.

И вот музыка пошла на финал. Напряжение в оркестре достигло критической точки. Скрипки стонали на пределе возможностей, басы вколачивали ритм прямо в грудную клетку зрителей. Ладиа разгонялся по длинной дуге от правого короткого борта. Скорость была лавинообразной, свистящей.

Оставалось всего десять секунд до конца программы. Все ждали финального каскада вращений или заклона. Но у Мастера был другой план.

Прямо напротив правительственной ложи, под самый пронзительный, разрывающий душу финальный аккорд «Адажио», Ладиа сделал резкую, бритвенную тройку, мощнейший, акцентированный толчок зубцом конька и... взмыл вверх.

Это не был обычный прыжок. Это был вылет в стратосферу.

Один. Два. Три. Четыре.

Четыре стремительных, безумных, абсолютно невидимых человеческому глазу оборота в разреженном воздухе «Лужников». Идеальная, хрустальная, звенящая центровка оси вращения, в которой его тело на долю секунды превратилось в ровную, гудящую струю литой стали.

Четверной лутц. Прыжок из далёкого будущего, который мировая история увидит только в конце двадцатого века.

И хрустально чистое, ювелирное, гроссмейстерское приземление точно на задний наружный край титанового лезвия — без малейшего колебания корпуса, без спасительного касания льда свободной ногой или глубокого приседа.

В ту же секунду музыка оборвалась. Ладиа замер в финальной позе, раскинув руки в стороны. Соска оставалась в зубах. Глаза смотрели прямо в ложу Брежнева.

В «Лужниках» повисла мёртвая, гробовая тишина. Двенадцать тысяч человек, включая иностранных дипломатов, судей и министров, сидели в полном оцепенении, боясь нарушить это хрустальное мгновение. Никто в мире ещё не видел четверного прыжка. Ни один человек на планете не знал, что человеческое тело способно на такое.

Первой тишину разорвала Галина Леонидовна. Она вскочила со своего места, неистово зааплодировав и закричав на весь зал:

— Браво!! Папа, это гениально! Браво!

Следом за ней, медленно, с тяжёлым купеческим величием, начал подниматься сам Леонид Ильич Брежнев. Он улыбался во все свои густые брови, бурно хлопая в ладоши и качая головой от неподдельного восторга. И в ту же секунду «Лужники» взорвались сумасшедшим, громоподобным рёвом оваций, от которого, казалось, задрожали массивные железобетонные перекрытия дворца.

Ладиа медленно поднял голову. Соска всё ещё была в зубах. Но глаза — уже не ледяные. Они смеялись.

Он поднял обе руки над головой и сложил пальцы в форме сердца.

Галина Леонидовна мгновенно узнала этот жест. Месяц назад, в ноябре, она смотрела запись с чемпионата Грузии — тот самый момент, где одиннадцатилетний мальчик выиграл у взрослых. И там, в конце, он сделал этот жест. Она тогда спросила: "Что это значит?" Ей объяснили: "Это сердце. Символ любви. Зрители в Тбилиси повторяли за ним."

Она повернулась к отцу, глаза её сияли.

— Папа, смотри! — она сложила пальцы так же, подняла руки над головой. — Это сердце! Он показывает нам сердце!

Брежнев удивлённо посмотрел на дочь. Потом — на её руки. Потом — на трибуны, где тысячи людей уже повторяли жест.

— Сердце? — переспросил он.

— Да, папа! Это символ любви! — Галина наклонилась к отцу и шёпотом добавила: — Он говорит: "Я вас люблю"!

Брежнев медленно поднял свои тяжёлые руки. Сложил пальцы. Посмотрел на них.

И улыбнулся.

По-настоящему. Не по-генеральски. По-человечески.

— Сердце, — тихо произнёс он. — Ну что ж... Пусть будет сердце.

И Генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного Совета, маршал Советского Союза Леонид Ильич Брежнев показал сердечко из двух рук двенадцати тысячам зрителей.

Зал замер на секунду. Потом — взрыв.

Люди, которые видели этот жест в телевизоре или слышали о нём, уже знали, что это значит. Они показали его соседям. Соседи — следующим рядам. И вдруг — весь стадион повторял жест сердца, который появился в 1966 году благодаря одиннадцатилетнему мальчику с соской в зубах.

Ладиа убрал руки от сердца и послал трибунам воздушный поцелуй. Потом — ещё один. И ещё.

Зал взорвался снова. Двенадцать тысяч человек, включая иностранных дипломатов, спортсменов, судей и министров, повторяли за ним жест сердца и ловили воздушные поцелуи, как дети на утреннике.

Но тут все вспомнили: соревнования ещё не закончены.

Организаторы в растерянности переглядывались за судейским столиком. Главный судья, седой мастер спорта с тридцатилетним стажем, сидел бледный, уставившись в протокол. Его рука с карандашом дрожала.

— Что... что нам делать дальше? — прошептал он. — Кто будет кататься после этого?

Никто не знал ответа.

После четверного лутца с соской в зубах, после "Адажио" через перегруженный усилитель, после жеста сердца, который показал сам Брежнев — кто мог выйти на этот лёд? Какой взрослый мастер спорта мог повторить хотя бы десятую часть того, что показал одиннадцатилетний мальчик?