Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

class="p1">Международные судьи шёпотом совещались на французском и английском. Иностранцы переглядывались, не веря своим глазам. Они видели то, чего не должно было быть в 1966 году.

Наконец главный судья поднялся. Подошёл к микрофону. Его голос дрожал:

— Соревнования... продолжаются. Но... мы просим участников... проявить понимание. После выступления Владимира Чиковани... нам нужно время.

Он замолчал. Посмотрел на протокол. Потом — на лёд, где всё ещё стоял мальчик с соской в зубах.

— Время... чтобы осмыслить увиденное.

Зал снова взорвался аплодисментами.

Глава Спорткомитета Юрий Машин сидел бледный, как мел, уставившись в лёд. Он понимал: его карьера, его инструкции и все его профсоюзные запреты только что были перечёркнуты одним единственным прыжком одиннадцатилетнего мальчишки. За спиной Машина кураторы из «Динамо» в серых плащах обменивались скупыми, победными улыбками.

Часть 3. Реванш в Завидово.

Весна 1967 года. Охотничье хозяйство ЦК КПСС «Завидово».

Весенняя охота на селезня в Завидово подходила к концу. В просторном бревенчатом зале ЦК-овского терема пахло мокрым сукном, оружейным маслом и наваристой шурпой из дичи. За длинным столом, уставленным графинами со льдом, партийные чины отдыхали после утренней зари. Леонид Ильич, довольный и раскрасневшийся в своём любимом заграничном замшевом жилете, шумно прихлебывал чай с лимоном из подстаканника.

Разговор, как водится среди мужчин, плавно съехал с охоты на политику, а оттуда — на престиж державы.

— Слушай, Юра, — Брежнев добродушно, но с ощутимым нажимом прищурился, посмотрев в конец стола на главу Всесоюзного спорткомитета Юрия Машина. — Я тут на днях читал сводки ТАСС по зимним видам спорта. Что-то я не понял... Наши одиночники с чемпионата Европы из Любляны приехали вообще без медалей? И в Вене на мире — то же самое? Ни одной царапины на пьедестале у мужиков?

Машин мгновенно подобрался, почувствовав, как под байковой рубашкой спина покрывается ледяным потом. Соседствовавший с ним председатель ВЦСПС Виктор Гришин поспешно поправил очки, пытаясь защитить ведомственные интересы профсоюзов:

— Леонид Ильич, там объективные аппаратные трудности... Консервативная судейская система на Западе, предвзятость, да и смена поколений в сборной идёт тяжело. Четверухин старался, но... регламент, международные стандарты. Мы привезли проверенную, надёжную школу.

В этот момент сидевший напротив председатель КГБ СССР Владимир Семичастный медленно опустил рюмку на скатерть. На его лице играла ледяная, торжествующая ухмылка. Он дождался своего часа.

— Школу, говоришь, Витя? — негромко, но так, что весь зал мгновенно затих, произнёс главный чекист страны. — Проверенную? Которая во второй десятке плетётся?

Семичастный перевёл прямой, бьющий наотмашь взгляд на побледневшего Машина:

— Вы в марте прошлого года пацана десятилетнего, КМС-ника динамовского, со Спартакиады взрослых сняли? Сняли. Бумажками своими, минздравовскими инструкциями закидали. Кричали на всех углах: «Ранний профессионализм! Нарушение норм нагрузки! Нам виднее, кого в Европу везти!»

Глава КГБ жёстко усмехнулся, закидывая финальный, убойный крючок:

— И что в итоге, Юра? Год прошёл. Своих блатников профсоюзных в Любляну и Вену вы отвезли. Результат — пшик. Обделались по полной программе на глазах у всего капмира. А мой мальчик с соской в зубах в декабре здесь, в «Лужниках», на «Московских новостях» перед всем дипкорпусом четверной лутц крутил, который ваши проверенные мастера даже во сне повторить не могут!

Семичастный помолчал. Потом добавил, уже тише, но так, что все услышали:

— И знаете что самое смешное, товарищи? После того, как он прыгнул четверной в «Лужниках» — его всё равно не пустили на чемпионат СССР. Формально. Инструкции Машина всё ещё в силе. Мальчик прыгает то, чего никто в мире не может — а он всё ещё «не допускается из-за возраста».

Машин побледнел ещё больше.

— Леонид Ильич, — продолжил Семичастный, — мы имеем парадоксальную ситуацию. Мальчик доказал, что он лучший. Весь мир это видел. А мы его по-прежнему держим дома из-за бумажек.

Брежнев, вспомнив тот сумасшедший прокат Ладиа под «Адажио», от которого Галина весь вечер ходила под впечатлением, грохнул кулаком по дубовому столу, отчего подстаканники жалобно звякнули:

— А ведь Володя прав! — отрезал Генсек, и его густые брови грозно сошлись у переносицы. — Я сам видел, как этот тбилисский пацан лёд перепахивал! Весь зал на ушах стоял, иностранцы рты пооткрывали. А вы его из-за ведомственных амбиций дома заперли? Нормы у них, понимаешь, инструкции! И что теперь — без медалей сидеть из-за ваших инструкций?! Запомни, Юрий Дмитриевич: нам инструкции в газетах не нужны, нам золото нужно! Престиж советского спорта!

Машин молча сглотнул слюну, не зная, куда деть руки. Гришин уткнулся взглядом в свою тарелку с дичью.

— Значит, так, — Брежнев со значением посмотрел на Семичастного, а затем перевёл тяжёлый взгляд на Спорткомитет. — Хватит этой детсадовской возни. Парень доказал, что он лучший. Оформить Владимиру Чиковани все допуски на международный сезон шестьдесят седьмого — шестьдесят восьмого года без ограничений по возрасту. В порядке исключения от ЦК. Пусть этот ваш... как ты его назвал, Володя? Мальчик с соской? Вот пусть он едет и везёт медали в Союз. Возражения не принимаются. Юрий Дмитриевич, лично головой отвечаешь за его подготовку.

Семичастный спокойно поднял рюмку, салютуя Председателю Спорткомитета:

— Работаем, Юрий Дмитриевич. Завод тридцать первый коньки ему уже наточил. Теперь держитесь.

Битва за право выйти на большой лёд была выиграна.

Глава 11. Лёд Вестероса.

Январь 1968 года. Вестерос, Швеция. Чемпионат Европы по фигурному катанию.

Часть 1. Чужая страна.

Самолёт Ил-18 заходил на посадку в аэропорту Стокгольма-Арланда, и Ладиа прижался лбом к холодному иллюминатору. Под крылом расстилалась белая, бесконечная равнина. Снег. Лес. Озёра, застывшие под толстым панцирем льда.

Это была его первая настоящая заграница. Москва считалась — но Москва была своей. Здесь всё было другим. Воздух. Свет. Даже небо казалось чужим — серым, низким, давящим.

Медея Отиевна сидела рядом, сжимая в коленях папку с документами. Её пальцы побелели от напряжения. Эраста Давидовича не было — главный инженер закрытого завода №31, он за границу не выезжал. Он провожал их в Шереметьево, крепко обнял сына и сказал только: "Возвращайся с золотом, Ладиа."

— Ты волнуешься, нана? — тихо спросил Ладиа.

Медея повернулась. Посмотрела на сына. На его бледное, худое лицо, на серьёзные, не по-детски глубокие глаза.

— Я не волнуююсь, — ответила она. — Я думаю.

— О чём?

— О том, что там, на этом льду, будут люди, которые тебя не знают. Которые никогда не слышали про тбилисского мальчика. Для них ты —