Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

она сидела, вцепившись пальцами в край сиденья, и испуганно молилась по-грузински, когда автобус входил в очередной поворот, а за стеклом вдруг открывался склон, уходящий куда-то далеко вниз.

Ладиа несколько раз пытался объяснить, что французский водитель явно знает дорогу.

Не помогло.

После особенно крутого поворота мать перекрестилась.

— Господи...

— Нана.

— Молчи.

— Я ничего не сказал.

— Вот и не говори.

Он отвернулся к окну, пряча улыбку.

И только тогда особенно остро почувствовал, кого здесь не хватает.

Эраста.

Отец должен был сидеть рядом.

Поддразнивать мать.

Спокойно смотреть в окно.

А вечером спрашивать сына не про оценки и места, а просто:

Ну что, Ладиа? Лёд хороший?

Но главного инженера секретного авиационного завода никто не собирался выпускать в капиталистическую страну.

Первый отдел даже обсуждать такую возможность не стал.

Слишком высокий допуск.

Слишком много того, чего Эраст Чиковани не имел права вывозить за границу даже в собственной голове.

Поэтому Медея впервые осталась одна.

Без мужа.

Без привычного Тбилиси.

Без своей квартиры, знакомых стен и людей, которых она знала всю жизнь.

Одна против огромного, яркого, кричащего западного мира, говорящего вокруг сразу на десятке непонятных языков.

И рядом с ней был только двенадцатилетний сын.

Иногда Ладиа замечал, как мать смотрит на него.

Будто только сейчас до конца поняла, насколько далеко они забрались вдвоём.

Он ничего не говорил.

Просто однажды, когда автобус снова полез вверх по горной дороге, накрыл ладонью её пальцы, намертво вцепившиеся в сиденье.

— Нана, не бойся.

— Я не боюсь.

Автобус качнуло на повороте.

Медея мгновенно схватилась второй рукой за поручень.

Ладиа посмотрел на неё.

Она сердито прищурилась:

— Даже не начинай.

Он отвернулся к окну.

За стеклом над городом поднимались Альпы.

Огромные.

Белые.

Совершенно спокойные на фоне олимпийской суеты внизу.

Ладиа смотрел на заснеженные пики и чувствовал, как внутри медленно появляется то знакомое состояние, которое он слишком хорошо помнил ещё по первой жизни.

До старта оставалось совсем немного.

Всё лишнее постепенно уходило.

Город.

Журналисты.

Чиновники.

Запад.

Восток.

Олимпиада.

Оставался лёд.

— Мы не разобьёмся, нана, — тихо сказал он.

Медея посмотрела на сына.

Ладиа всё ещё смотрел на горы.

И добавил:

— Наша лавина сойдёт на льду.

На этот раз Медея ничего не ответила.

Только посмотрела туда же, куда смотрел он.

На белые вершины.

И почему-то подумала, что сын сейчас говорил вовсе не про автобус.

Часть 2. Психологическая война

Статус Ладиа изменился кардинально.

В Вестеросе он был мальчиком-загадкой. Тёмной лошадкой. Почти массовкой, на которую сначала смотрели скорее из любопытства.

В Гренобль Владимир Чиковани приехал уже в ранге действующего Чемпиона Европы, у которого в протоколах лежали три судейские «шестёрки».

Теперь за ним ходили.

Репортёры.

Фотографы.

Телевизионщики.

Камеры французского телевидения ОРТФ ловили каждый шаг двенадцатилетнего грузинского феномена: как он выходит из автобуса, как зашнуровывает ботинки, как разговаривает с матерью, как разминается у бортика.

Особенно — как прыгает.

На первой же официальной тренировке на главном катке «Стад де Глас» за Ладиа наблюдал практически весь цвет мирового мужского одиночного катания.

Эммерих Данцер и Вольфганг Шварц стояли у бортика вместе со своим тренером.

Данцер выглядел спокойно.

Он приехал возвращать свой трон.

Двукратный чемпион мира, трёхкратный чемпион Европы, человек, который несколько лет определял само представление о том, как должен выглядеть великий фигурист.

Но когда Ладиа пролетал мимо, в глазах австрийца уже не было прежнего снисхождения.

В Вестеросе он смотрел на него как взрослый мастер на невероятно талантливого ребёнка.

Теперь смотрел на соперника.

Глухо.

Собранно.

Внимательно.

Ладиа заметил это ещё на втором круге.

Вот теперь правильно, Эммерих.

Теперь ты меня видишь.

Чуть дальше, высоко на трибуне, сидели американцы во главе с молодым Тимом Вудом.

Разговаривали тихо.

Показывали что-то друг другу в блокнотах.

Один из тренеров действительно держал у глаз армейский бинокль, будто на льду проходила не тренировка фигуристов, а испытания нового советского оружия.

Ладиа едва не усмехнулся.

В каком-то смысле так оно и было.

Западный мир судорожно пытался понять, как этот хрупкий советский ребёнок делает прыжки, которые ещё вчера находились где-то за границей разумного риска.

И главное — можно ли это повторить.

Ладиа прекрасно знал ответ.

Можно.

Когда-нибудь.

Не сегодня.

Не за неделю до олимпийского старта.

И уж точно не потому, что американский тренер разглядит через бинокль положение его плеча на заходе.

Он перестал смотреть на трибуны.

Сейчас его интересовало другое.

Лёд.

Он сделал круг.

Второй.

Третий.

Глубокая дуга.

Перетяжка.

Резкий переход на другое ребро.

Ладиа прислушивался к площадке ногами.

Гренобльский лёд отличался от шведского.

Мягче.

Конёк входил глубже.

Зубец цеплялся злее, но одновременно чуть сильнее тормозил.

На таком льду нельзя было тащить толчок.

Особенно на лутце.

Чуть задержишься — и потеряешь высоту.

Значит, короче заход.

Ещё круг.

Он попробовал.

Не прыжок.

Только вход.

Ребро.

Зубец.

Резкий выход из движения.

Вот.

Ещё раз.

Теперь быстрее.

— Ладиа!

Он услышал мать не сразу.

Медея стояла у бортика с термосом горячего чая в руках.

Лицо бледное от бессонницы.

За последние дни она спала, кажется, ещё меньше сына.

Ладиа подъехал и мягко затормозил. Ледяная крошка шурша брызнула на деревянный борт.

— Что?

Медея протянула ему крышку термоса.

— Пей.

Он послушно сделал несколько глотков.

Чай был обжигающе горячим и слишком сладким.

Как всегда.

— Ещё.

— Нана...

— Пей.

Он допил.

Только после этого Медея забрала крышку.

— Спорткомитет требует облегчённый вариант произвольной на тренировке.

Ладиа поднял глаза.

— Зачем?

— Боятся.

— Чего?

Медея раздражённо посмотрела на него.

— Ты прекрасно понимаешь чего.

Он молчал.

— Московский товарищ говорит: никаких четверных при журналистах. Особенно перед американцами. Если сорвёшь сейчас, они разнесут по всей прессе, что Вестерос был случайностью. Начнут давить на судей ещё до соревнований.

Ладиа посмотрел через плечо.

Американский тренер всё ещё сидел с биноклем.

Чуть левее Данцер разговаривал со своим наставником, но поглядывал сюда.

Все ждали.

Вот в чём была ошибка московского чиновника.

Он думал, что тренировка нужна для того, чтобы что-то спрятать.

Старый тренер внутри Ладиа думал иначе.

Тренировка большого турнира начиналась задолго до выхода на лёд.

Особенно олимпийского.

Здесь смотрели друг на друга.

Слушали.

Считали чужие прыжки.

Замечали падения.

Пытались понять, кто в форме, кто нервничает, кто бережёт ногу, а кто вдруг перестал делать привычный элемент.

И иногда один чистый прыжок на тренировке отнимал у соперника больше сил, чем целая произвольная программа.

Ладиа вернул