Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

Карло Константиновича Гардабхадзе собрались все: сам председатель, Александр Раквиашвили, Вахтанг Георгиевич, отец, мать.

И Сулхан Фёдорович Цинцадзе, ректор Тбилисской консерватории, народный артист Грузинской ССР, которого вызвали по телефону и который приехал, не успев закончить вечернюю работу.

На столе стоял катушечный магнитофон.

Председатель нажал кнопку.

Из динамиков ударил «Революционный этюд».

Симфонический шквал.

Литавры грохотали, струнные рвали воздух.

Сулхан Фёдорович наклонился вперёд, положив локти на колени.

Когда композиция закончилась, он тихо спросил:

— Кто это аранжировал?

Отец кивнул на меня.

Сулхан Фёдорович посмотрел на десятилетнего мальчика в спортивной куртке.

Ничего не сказал.

Председатель нажал кнопку снова.

«Зима».

Электрический шторм.

Скрипка, воющая через перегруженные лампы. Барабаны, вколачивающие ритм в пол. Бас, от которого вибрировали стёкла.

Сулхан Фёдорович медленно поднялся.

Подошёл к динамику.

Положил ладонь на корпус, чувствуя вибрацию.

Так и простоял до конца.

Третья композиция.

«Лето».

Ещё быстрее.

Ещё жёстче.

Смычок-пулемёт, раскаляющиеся лампы, синкопированный бит.

Когда всё закончилось, в кабинете повисла тишина.

Такая плотная, что было слышно, как тикают настенные часы.

Сулхан Фёдорович обернулся.

Посмотрел сначала на Гардабхадзе.

Потом на Раквиашвили.

И только после этого — на меня.

— Мальчик, — произнёс он. — Ты должен прийти ко мне. В консерваторию. Я буду учить тебя лично. Композиция, аранжировка, гармония. Всё.

Медея напряглась.

— Сулхан Фёдорович, ему десять лет. У него тренировки дважды в день. Соревнования.

Ректор махнул рукой.

— Мне плевать, сколько ему лет. Этот мальчик сделал то, чего я не слышал ни от одного своего студента.

Он наклонился ко мне.

— Если тебе не мешать... если помочь... что ты сделаешь через год? Через пять? Через десять?

Я промолчал.

Сулхан Фёдорович выпрямился и посмотрел на отца.

— Батоно Эраст, я требую. Не прошу — требую. Позвольте мне учить вашего сына.

Отец долго молчал.

Курил.

Выпустил струю дыма к потолку.

— Хорошо, Сулхан Фёдорович. Но на моих условиях. Занятия не должны мешать тренировкам. И всё, что он напишет, сначала слушает мать.

Ректор кивнул.

— Любые условия.

Когда все разошлись, мы поехали домой.

В квартире пахло маминым пирогом.

Медея поставила чайник.

Отец сел в кресло в кабинете, достал папиросы.

Я сел за рояль.

Закрыл глаза.

И начал играть.

Не «Зиму».

Не «Лето».

Не Шопена.

«Je t'aime» Лары Фабиан.

Та самая нежная, пронзительная мелодия, от которой замирает сердце.

Я играл тихо, медленно.

Без программы.

Без будущего проката.

Просто потому, что сейчас хотелось именно её.

Мать замерла у чайника.

Отец перестал курить. Так и держал папиросу в пальцах, не затягиваясь.

Музыка лилась по комнате.

Как воспоминание.

Как прощание с чем-то, чего здесь никогда не было.

Когда я закончил, стало слышно, как тикают часы на стене.

Медея медленно подошла ко мне.

Положила руку на плечо.

— Ладиа, — тихо спросила она. — Откуда ты это знаешь?

Я открыл глаза.

Посмотрел на неё.

— Я слышу это, нана. Внутри.

Она ничего не сказала.

Но руку с плеча не убрала.

На следующий день после тренировки мы поехали в консерваторию.

Сулхан Фёдорович Цинцадзе ждал нас в своём кабинете.

У большого окна стоял массивный рояль «Беккер».

— Мальчик, — произнёс он, садясь в кресло. — Я слышал твои записи. Но хочу услышать тебя самого. Спой что-нибудь. Что угодно.

Я посмотрел на мать.

Она кивнула.

Я встал у рояля.

Положил руки на клавиши.

— Хорошо, Сулхан Фёдорович. Но должен предупредить. Есть песни, которые я не могу спеть полностью.

— Почему?

— Потому что там три голоса. А у меня один. Детские связки не позволят мне нормально вытянуть все партии. Но показать, как это должно звучать, могу.

Ректор приподнял бровь.

— Показывай.

Я начал играть.

«Belle» из мюзикла «Нотр-Дам де Пари».

Три голоса.

Три характера.

Три судьбы.

Первый куплет я повёл низко, хрипло, почти утробно, меняя не только звук — самого человека за ним.

Квазимодо.

Потом, без паузы, распрямился.

Голос поднялся, стал чище, мягче, строже.

Фролло.

И снова перемена.

Выше.

Легче.

Открытее.

Феб.

Я переключался между голосами, меняя тембр, интонацию, вокальную позицию.

Сулхан Фёдорович больше не откидывался в кресле.

Он сидел, подавшись вперёд.

Потом я перешёл на русский текст.

Та же музыка.

Те же трое мужчин.

Но теперь Цинцадзе мог слушать не только голоса.

Он слышал историю.

Когда я закончил, в кабинете повисла тишина.

Сулхан Фёдорович медленно встал.

Подошёл ко мне.

— Мальчик... Ты не просто поёшь. Ты играешь голосом, как инструментом. Ты понимаешь, что делаешь?

Я кивнул.

— Понимаю. Но связки ещё не готовы. Через два-три года — да. Сейчас — нет.

Он несколько секунд смотрел на меня.

Потом кивнул.

— Хорошо. Тогда спой что-нибудь одно. Без фокусов и переключений. Чистую мелодию. Что сам хочешь.

Я закрыл глаза.

И начал играть.

«Белые лебеди» Игоря Крутого.

Та самая вещь, которую в моей прошлой жизни Хворостовский превращал в монументальный плач.

Я запел тихо.

Без попытки выжать из детского голоса то, чего в нём ещё не было.

Мне это и не требовалось.

Я знал, где вдохнуть.

Где задержать слово.

Где отпустить звук.

Где ничего не делать.

Когда последний аккорд затих, Сулхан Фёдорович долго молчал, глядя в окно на вечерний Тбилиси.

Потом повернулся.

— Мальчик... я не понимаю, откуда в тебе это взялось.

Он помолчал.

— Но я хочу понять, что с этим можно сделать.

Вот теперь я улыбнулся.

Это был правильный вопрос.

Когда мы вышли из консерватории на тёплый августовский воздух, мать долго шла молча.

Потом резко остановилась.

Посмотрела на меня сверху вниз.

В её глазах смешалось слишком многое.

Не только гордость.

— Ладиа...

— Что, нана?

— Ты поёшь на французском. На русском. Играешь на рояле. Делаешь музыку, от которой Цинцадзе забывает говорить. Катаешься так, как тебя никто не учил.

Она помолчала.

— Кто ты?

Я посмотрел на неё прямо.

Тяжело и спокойно.

Тем самым взглядом мужчин нашего рода, который в десятилетнем мальчике всё ещё выглядел неправильно.

— Я твой сын, нана.

Она несколько секунд смотрела на меня.

Потом вдруг усмехнулась.

И впервые за весь этот сумасшедший день по-настоящему тепло — без тренера, без Медеи Отиевны.

Просто мама.

— Поехали домой, гений. Завтра в шесть утра тренировка.

Я вздохнул.

Вот теперь всё снова было правильно.

Глава 7. Динамовское оружие.

Часть 1. Путь в Москву

Тбилиси, октябрь 1965 года. Кабинет министра внутренних дел Грузинской ССР.

Медея Отиевна стояла перед массивным