Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

твоей «секретной» программы... — он усмехнулся. — Я нашёл троих парней из клуба авиационного института. Электрогитары, бас, ударные. Эстрадный биг-бит ансамбль. Длинные волосы, узкие брюки. Но играют как черти.

— Спасибо, отец.

— Не благодари. Объясни им сам, что ты хочешь. Я в этой вашей музыке ничего не понимаю.

В четверг мы приехали на улицу Шавтели.

В большой студии звукозаписи перед массивными микрофонами Neumann сидели музыканты Эстрадного оркестра Грузинского радио и телевидения. Мою партитуру, где классический Шопен был безжалостно скрещён с агрессивной оркестровой аранжировкой, они восприняли как вызов.

За пультом стоял Александр Раквиашвили — руководитель и дирижёр оркестра, с горящими глазами и нервными тонкими пальцами. Он только что вернулся из Москвы, где слушал современные западные записи, и теперь искал свой звук.

За стеклом радиорубки хмурился Вахтанг Георгиевич, седой звукорежиссёр с тридцатилетним стажем, лениво поглядывая на крутящиеся бобины студийного магнитофона МЭЗ-60.

— Мальчик, так струнные не записывают, — проворчал он через селектор, когда я начал двигать стойки микрофонов вплотную к деке рояля и струнной группе. — Будет грязный звук, интонация пропадёт! Отойди, не мешай работать. Нам же это потом в моно-трек сводить вручную, прямо на ленту.

— Пишите так, Вахтанг Георгиевич, — ответил я. — И выкрутите входной уровень до упора. Нам нужен перегруз. Мне нужна эта ярость.

Вахтанг Георгиевич посмотрел на меня, потом на отца.

Карло Константинович Гардабхадзе лично распорядился дать Эрасту Давидовичу полную свободу.

Звукорежиссёр чертыхнулся, пробормотал что-то про сожжённые лампы в предусилителе и перевёл тумблер.

Александр Раквиашвили взмахнул палочкой.

Ударник в белой рубашке выдал хлёсткий, ломаный ритм — и из студийных мониторов ударил яростный, леденящий шквал «Революционного этюда».

Широкая магнитная лента МЭЗа послушно фиксировала каждый аккорд. Стрелки индикаторов полезли в багровый сектор.

Когда последний звук отзвенел, в студии повисла тишина.

Александр Раквиашвили медленно опустил палочку.

Обернулся к оркестру.

Первая скрипка — пожилой мужчина с седыми висками — сидел неподвижно и смотрел на свои пальцы, словно не узнавал их.

— Тридцать лет играю, — произнёс он тихо. — Такого не было.

Вахтанг Георгиевич вышел из радиорубки. Снял очки, протёр их рукавом.

— Мальчик, я думал, ты сумасшедший.

Он оглянулся на оркестр.

— А оно работает.

В этот момент дверь студии открылась.

Вошёл Карло Константинович Гардабхадзе, председатель Государственного комитета по радиовещанию и телевидению при Совете Министров Грузинской ССР, полный мужчина в дорогом костюме, с папиросой в зубах.

Финал записи он успел услышать.

— Что это было? — спросил он, глядя на Раквиашвили.

Тот ещё несколько секунд молчал.

— Шопен, Карло Константинович. Но... не Шопен.

Председатель подошёл ко мне. Посмотрел сверху вниз.

— Оркестр Грузинского радио записал эту музыку официально. Она будет в фонде. Её услышат. И её уже нельзя запретить. Понимаешь?

Я кивнул.

Конечно, понимал.

После записи Шопена я попросил Вахтанга Георгиевича остаться.

— У меня есть ещё одна партитура. Но её нельзя показывать никому.

Он прищурился.

— Что за музыка?

Я достал из папки второй лист.

«Зима».

Переработка Вивальди.

Кроссовер, которого ещё не существовало в природе.

Через час в студию вошли трое парней. Длинные волосы, пиджаки с чужого плеча, узкие брюки, чешские электрогитары Jolana на плечах.

Они посмотрели на ноты.

Переглянулись.

— Это что, рок? — спросил один, с бакенбардами под Элвиса.

Я посмотрел на него.

— Пишите.

Но сначала — скрипка.

Я попросил Вахтанга Георгиевича подключить микрофон первой скрипки напрямую к гитарному ламповому усилителю Regent, который притащили парни из клуба.

Седой мастер всплеснул руками.

— Скрипка через гитарный усилитель?! Это кощунство!

— Именно это мне и нужно. Перегрузите лампы.

Он чертыхнулся, но сделал.

Молодой скрипач, академический выпускник консерватории, с тонкими нервными пальцами, сначала бледнел и путал ноты. Он никогда не слышал себя через перегруженные лампы. Смычок дрогнул, когда он впервые коснулся струн.

Но когда из мониторов ударил грязный, яростный, леденящий звук, парень замер.

Попробовал ещё раз.

И словно понял.

Смычок полетел над струнами, высекая сумасшедшие рваные пассажи. Лампы Regent раскалялись. Барабанщик-стиляга в расстёгнутой рубашке безжалостно вколачивал в пол тяжёлый синкопированный бит. Бас-гитара Jolana выдавала такую плотную пульсацию, что у меня в груди вибрировали рёбра.

Вахтанг Георгиевич в радиорубке смотрел на пульт, где стрелки индикаторов намертво засели в красной зоне.

— Скрипка не должна так звучать! — крикнул он через селектор. — Она воет, как МиГ на форсаже!

Отец, стоявший у стены, тихо произнёс:

— Пишите, Вахтанг. Пишите. Под обычную музыку его коньки на титановых лезвиях просто не раскроются.

Огромные бобины МЭЗ-60 мотали широкую магнитную ленту, вплавляя в неё первые аккорды неоклассического шторма.

Музыка закончилась.

Скрипач медленно опустил смычок. Его пальцы дрожали. По виску стекала капля пота.

— Ещё, — выдохнул он. — Мальчик, ради бога, ещё что-нибудь. Вот так. Чтобы душа вылетала.

Барабанщик кивнул, вытирая лоб рукавом.

— Давай, малыш. Что там у тебя ещё?

Я улыбнулся.

Сел за рояль в углу студии.

Закрыл глаза.

И начал играть.

«Лето».

Третий концерт из «Времён года».

Шторм.

Но в моей обработке это была уже не гроза над итальянским полем.

Это был ураган, срывающий крыши.

Я играл быстро, яростно, не глядя на клавиши. Пальцы летали над клавиатурой.

Музыканты слушали, не шевелясь.

Последний аккорд.

Я оторвал руки от клавиш.

— Вот это — ещё злее. Ещё быстрее. Пишем?

Скрипач вскочил.

— Пишем! Сейчас же!

Через два часа «Лето» было готово.

Музыканты сидели, тяжело дыша, мокрые от пота.

Но никто не собирался уходить.

Они слушали воспроизведение.

Снова.

И ещё раз.

Пока мы собирали ноты, в коридоре Вахтанг Георгиевич столкнулся с Константином Георгиевичем Певзнером, руководителем Государственного эстрадного оркестра Грузии.

Певзнер только что закончил сессию — в соседней студии его биг-бэнд «Рэро» записывал «Оранжевую песню» с маленькой Ирмой Сохадзе.

— Костя, — произнёс Вахтанг Георгиевич, кивая на нашу студию, — ты сегодня записал прекрасное будущее грузинской эстрады. А они...

Он махнул рукой туда, где ещё остывали лампы Regent.

— Они записали что-то, чего я за тридцать лет не слышал. Ни в Москве, ни в Лондоне, ни в Нью-Йорке.

Певзнер приподнял бровь.

— Что такое?

Вахтанг Георгиевич помолчал.

— Не знаю, Костя. Карло Константинович лично распорядился. Секретная запись. Для показательных выступлений. Мне сказали — записывай и молчи. Я и молчу.

Он посмотрел на дверь студии.

— Но скажу тебе одно: совсем скоро об этой записи будет знать весь Союз.

Певзнер усмехнулся.

— Посмотрим.

Вечером в кабинете