Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

на себя ответственность за миллионы. Человеку, который не побоялся сломать старый мир, чтобы построить новый. Человеку, который не побоялся доверить штурвал Империи двадцатилетнему пацану из Читы. Человеку, чья отдельная табличка сегодня стоит в кремлёвской стене. Потому что он был — другим. Потому что он был — Сталиным.

Володя опустил микрофон. Повернулся к оператору пуска.

— Ключ на старт, — произнёс он.

Оператор нажал кнопку.

— Протяжка... Продувка... Зажигание!

Земля застонала. Восемь боковых ускорителей вспыхнули неоново-синими факелами, и тяжёлый титановый клин крейсера «Иосиф Сталин» с величественной, почти торжественной грацией оторвался от земли.

И в этот самый миг динамики пресс-центра взорвались ясным, полностью очищенным от помех радиообменом. Сквозь грохот оживающих исполинских двигателей в радиоэфире планеты прозвучал тот самый знаменитый, пророческий триединый клич, который когда-то, в самом первом полёте, намертво выжгли в истории Юрий Гагарин и Зигмунд Йен, а потом, на Луне, повторили Леонов, Ханс и Леклерк.

— Поехали! — весело, с чисто русским удальством выкрикнул командир корабля Александр Морозов.

— Zu den Sternen! К звёздам! — звонким, чеканным эхом на немецком языке отозвался пилот-инженер Клаус Вебер-младший.

— Pour la gloire de l'humanité! За славу человечества! — с лёгким французским акцентом выкрикнул Пьер Леклерк-младший, сын того самого первого французского космонавта, который четыре года назад летел на Луну.

А потом, тихо, почти шёпотом, так, что услышали только самые ближние микрофоны, Сашка добавил четвёртое, то самое, главное:

— Слава Сталину.

И эти три слова пробились сквозь грохот двигателей, сквозь миллионы километров вакуума, сквозь время и пространство, и долетели до каждой точки планеты, где в эту минуту работал приёмник.

В зале пресс-центра стояла мёртвая, гробовая тишина. Американские корреспонденты, англичане, японцы, шведы — все они сидели неподвижно, глядя на экраны, на которых тяжёлый титановый клин крейсера «Иосиф Сталин» уходил в голубое, бездонное небо. И никто не аплодировал. Никто не кричал. Никто не плакал. Потому что все они понимали: это — не просто полёт. Это — конец их мира. Конец эпохи, когда они диктовали правила. Конец эпохи, когда они смеялись над «варварами». Конец эпохи, когда они верили, что их система — единственно правильная.

Теперь правила диктовала Москва. Теперь главной ценностью был не доллар, а орднунг. Теперь главным именем было не имя американского президента, а имя того, чья отдельная табличка сегодня стояла в кремлёвской стене.

Иосиф Виссарионович Сталин.

Великий Сталин, слов на ветер никогда не бросавший.

Тот же день. Вашингтон. Овальный кабинет Белого дома.

Ричард Никсон стоял у окна Овального кабинета, глядя на экран телевизора, где в прямом эфире показывали старт крейсера «Иосиф Сталин». Его лицо было каменным, но в глазах читалась та самая холодная, расчётливая безнадёжность человека, который понимает: партия проиграна окончательно, бесповоротно, навсегда.

Рядом с ним, бледный, с трясущимися руками, стоял директор ЦРУ.

— Сэр, — произнёс он. — Они на марсианской траектории. Все системы в норме. Расчётное время прибытия — восемь месяцев. Они летят, сэр. На Марс. С русским именем на борту.

Никсон не швырял доклады. Он не кричал. Он просто смотрел на экран, где ракета уходила всё выше и выше.

— Знаете, что меня поражает? — произнёс он. — Не то, что они нас обогнали. А то, что они делают это с именем Сталина. Три года после его смерти — и они летят на Марс с его именем на борту. Это не просто полёт. Это — пророчество.

Он помолчал.

— А у нас? У нас нет пророчеств. У нас есть только деньги. И мы их потратили не туда.

Директор молчал.

— Спасибо. Вы свободны.

Когда директор вышел, Никсон остался один. Он смотрел на экран, где ракета уже исчезла в небе. И думал о том, что Америка проиграла не потому, что у неё меньше денег. А потому, что у неё нет Володи Ворона. Нет его катка в Марьиной роще. Нет его пацанов, которые падают и встают. Нет его Сталина.

И он понял: если Америка хочет выжить, ей нужно менять всё. Не ракеты. Не двигатели. А людей. А людей — нет.

Тот же день. Москва. Кремлёвская стена. Некрополь.

Николай Власик, генерал спецсвязи, человек, который тридцать с лишним лет своей жизни отдал охране Иосифа Виссарионовича Сталина, стоял у кремлёвской стены, у той самой, отдельной таблички, которую Володя Ворон поставил здесь три года назад, по последней просьбе Вождя.

Табличка была простой. Без пафоса. Без золотых звёзд. Без пышных эпитетов. Просто — имя. Дата. И две короткие строки:

ИОСИФ ВИССАРИОНОВИЧ СТАЛИН

1878 — 1966

Он сказал — и сделал.

Он обещал — и исполнил.

Власик стоял неподвижно, глядя на эту простую, лаконичную табличку. В его руках был маленький транзисторный приёмник, из которого едва слышно доносилась прямая трансляция с Байконура. И он слышал — он слышал всё. Слышал, как Володя произносил свою речь. Слышал, как Сашка Морозов крикнул: «Слава Сталину». Слышал, как зал пресс-центра замер в мёртвой, гробовой тишине.

И Власик поднял руку и приложил её к холодной, шершавой поверхности кремлёвской стены, прямо рядом с табличкой. Как будто он хотел дотянуться до Вождя. Как будто он хотел сказать ему то, что не мог сказать при жизни.

— Иосиф Виссарионович... — хрипло произнёс он. — Слышите? Ваш пацан полетел на Марс. Ваш корабль. Ваше имя. Ваше пророчество. Вы были правы, Хозяин. Вы были правы во всём. И он — Володя — он не подвёл. Он довёл дело до конца. Он построил мост. И по этому мосту пошёл ваш человек. На Марс. К звёздам. Как вы завещали.

Он помолчал, глядя на табличку.

— И знаешь, что я тебе скажу, Хозяин? — произнёс он. — Ты не зря не захотел лежать рядом с Лениным. Ты был прав. Ты был — другим. Ты был — Сталиным. И твоя табличка стоит здесь, отдельно от всех. Потому что ты — единственный, кто сказал — и сделал. Единственный, кто обещал — и исполнил. Единственный, чьё слово стало плотью.

Он опустил руку. Посмотрел в небо — в голубое, бездонное небо, где сейчас, где-то там, за облаками, летел тяжёлый титановый клин крейсера «Иосиф Сталин».

— Прощай, Хозяин, — произнёс он. — Мы — продолжим. Мы — доведём до конца. Мы — поведём Империю к звёздам. Как ты хотел. Как ты завещал.

Он глубоко вдохнул морозный московский воздух. Потом повернулся и пошёл прочь от кремлёвской стены. Прочь от отдельной таблички. Прочь