Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

Он помолчал, попыхивая трубкой.

— Вот это и есть космический эндшпиль, Николай. Не ракеты и не процессоры. А люди. Люди, которые побеждают. И Володя это понимает. Лучше, чем кто-либо. Лучше, чем я. Лучше, чем Берия. Потому что он — тренер. А тренеры знают главное: побеждает не тот, у кого лучше ракеты. Побеждает тот, кто воспитал людей, которые не сдаются.

Он медленно, задумчиво попыхивал трубкой, глядя в огонь камина.

— А американцы... американцы пусть строят свои керосиновые бочки. Пусть взрывают их на стартовых столах. Пусть режут бюджет НАСА. Они не поймут. Они никогда не поймут. Потому что у них нет Володи Ворона. Нет его катка в Марьиной роще. Нет его пацанов, которые падают и встают. У них есть только деньги. А деньги не могут купить порядок. Порядок — это то, что выковывается в огне. В огне тренировок. В огне падений.

Он медленно, удовлетворённо кивнул сам себе.

— Ну что, Николай, иди. У меня ещё много дел. Мне нужно подумать о Марсе.

Власик молча, с огромным, искренним уважением поклонился Вождю и тихо вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.

Сталин остался один у камина. Он долго сидел неподвижно, глядя в огонь, на пляшущие языки пламени. В его глазах больше не было веселья. Не было усмешки. Была только холодная, стальная решимость человека, который знал: Луна взята. Но впереди — Марс. И настоящая война только начинается.

А где-то там, за триста восемьдесят четыре тысячи километров от подмосковных сосен, в серой, мёртвой пыли Океана Бурь, двадцатилетний Витька Соколов стоял у иллюминатора жилого модуля и смотрел на голубой, живой диск Земли. И он думал о том, что где-то там, за этой тонкой, хрупкой голубой линией атмосферы, есть маленький каток в Марьиной роще. И на этом катке сейчас, наверное, бегают новые пацаны. Тринадцатилетние худыши в старых ватниках. И они падают. И встают. И снова падают. И снова встают. И они не знают, что через десять лет один из них будет стоять здесь, на Луне или на Марсе, и смотреть на Землю.

И он тихо, про себя, произнёс:

— Спасибо, Тренер. Спасибо за то, что научил нас вставать.

И пошёл, пошёл по серой, мёртвой пыли, навстречу будущему. Навстречу Марсу. Навстречу звёздам.

Интерлюдия. Лунный дом.

Интерлюдия. Лунный дом.

Июль одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Луна. База «Звезда-1». Океан Бурь.

Прошло всего три недели с тех пор, как Витька Соколов и его смена ступили на серую пыль Океана Бурь. Но база уже не была похожа на тот временный лагерь, который Виктор Корнеев и Клаус Вебер разбили здесь в июне прошлого года. Теперь это был настоящий, работающий, живой организм.

Виктор, сорокадвухлетний инженер-строитель из Красноярска, стоял у иллюминатора третьего жилого модуля и смотрел, как трое его подопечных в скафандрах устанавливают последнюю секцию защитного купола. Титановые фермы, напечатанные первым заводом-строителем из лунного реголита, складывались в сложную геометрическую структуру, которая через месяц должна была накрыть весь жилой сектор.

— Клаус, — произнёс он в микрофон внутренней связи. — Как там реактор?

Голос немецкого физика, тридцати восьмилетнего Клауса Вебера-старшего, донёсся из нижнего уровня:

— Держится, Витя. Все шесть контуров в норме. Температура активной зоны — девятьсот двадцать градусов. Выходная мощность — сто киловатт, стабильно. Немецкая оптика и русский уран. Классический орднунг.

Виктор усмехнулся. За прошедший год он привык к этому выражению. Клаус произносил «орднунг» по десять раз на дню — и каждый раз с тем же серьёзным видом, как будто это было не просто слово, а священный принцип.

— Хорошо, — произнёс Виктор. — Через час собираемся в столовой. Будем решать, куда ставить гидропонный модуль.

Он отключил связь и ещё раз посмотрел в иллюминатор. Вдалеке, на горизонте, медленно вставала Земля — огромная, пронзительно-голубая, живая сфера. Виктор смотрел на неё каждый день, но каждый раз у него перехватывало дыхание. Там, за этой тонкой голубой линией атмосферы, сейчас была ночь. Там спала его жена Нина в маленькой квартирке на Красноярске-26. Там его двенадцатилетний сын Димка, наверное, смотрел в небо.

Виктор сжал кулак в тяжёлой перчатке скафандра.

Сентиментальность на Луне — это роскошь, которую он не имел права себе позволить.

Август одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

Первая серьёзная авария случилась на двадцать третий день после прибытия смены Витьки.

Виктор только закончил проверку шлюза третьего модуля, когда на пульте замигала красная лампа. Давление в гидропонном отсеке начало падать.

— Клаус! — крикнул он в микрофон. — У нас утечка в гидропонике!

— Вижу, — отозвался Клаус. — Давление падает на двенадцать процентов в минуту. Если не закроем отсек за пять минут — потеряем весь воздух.

Виктор бросился к аварийному щиту. Его пальцы, привычные, точные, летели по клавишам. Он знал этот отсек наизусть — сам его устанавливал три месяца назад.

— Закрываю внешний клапан, — произнёс он. — Клаус, готовь герметик.

— Готов.

Через сорок секунд давление стабилизировалось. Виктор выдохнул и только теперь заметил, что всё это время не дышал.

Через час они с Клаусом стояли у повреждённой секции. Тонкая микротрещина в сварном шве — не больше волоса. Но этого было достаточно, чтобы убить их всех за несколько минут.

— Плохо, — произнёс Клаус, разглядывая трещину через лупу. — Сварка не выдержала температурных перепадов. Нужно переделывать весь шов.

— Сколько времени?

— Часа четыре. Может, пять.

Виктор кивнул. Пять часов в скафандре, в вакууме, с герметиком в руках. Ничего страшного. Они делали и не такое.

Они работали молча, бок о бок. Русский инженер и немецкий физик. Когда-то их деды убивали друг друга под Сталинградом и Берлином. А сейчас они вместе чинили трещину в сварном шве на Луне, в двухстах сорока тысячах километров от Земли.

— Знаешь, Витя, — произнёс Клаус через четыре часа, когда они закончили и сидели в шлюзовой камере, ожидая, пока восстановится давление. — Я никогда не думал, что буду работать в одной связке с русским.

Виктор усмехнулся:

— А я — что с немцем.

Они посмотрели друг на друга. И рассмеялись. Оба поняли, что это не просто шутка. Это — то самое, что Володя Ворон называл «сибирско-тевтонским орднунгом». Не в ракетах. Не в реакторах. А в том, что два человека — русский и немец — сидят в тесной железной банке