Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

не только Спецкомитет. Маленький Иосиф очень скучает, Ворон. Он видит отца чаще на передовицах центральных газет, чем дома. Скажи мне, когда ты хотя бы одни выходные проведёшь с нами, просто как нормальный человек?

Я посмотрел на неё. Это был тот самый момент, который я ценил больше всего — момент, когда я мог быть не тренером, не стратегом, не преемником Империи. А просто человеком. Просто Володей.

— Именно поэтому, Лизонька... — я бережно взял её за руку, мягко прижал её пальчик к сенсорному цветному экрану смартфона, где тут же плавно высветилась виртуальная экранная клавиатура, и добавил, глядя прямо в её бездонные, глубокие глаза, — Когда ты в очередной раз сильно соскучишься, попадёшь в какой-нибудь глухой номенклатурный тупик с немецкими директорами или Иосиф просто захочет услышать мой голос — вам больше не нужно часами ждать и заказывать международную линию связи через телефонисток Госплана. Достаточно просто нажать на этой экранной клавиатуре цифру один и удержать её всего пару секунд. Этот вызов мгновенно, по закрытой спутниковой сети уйдёт напрямую на мой личный процессор, где бы я ни находился — в подземном бункере Берии, на закрытых верфях Ростока или на стартовом столе Байконура. Скорость связи теперь абсолютная. Я всегда буду на расстоянии одного нажатия, обещаю.

Лиза долго, заворожённо смотрела на светящийся титановый прямоугольник в своей руке, а затем ещё сильнее, до боли прижалась ко мне, окончательно закрывая глаза и пряча счастливую, тихую улыбку в воротнике моего строгого пиджака.

Мы стояли так долго, молча, глядя через панорамное окно на пустеющие бетонные плиты космодрома, на голубое небо, на далёкий горизонт, за которым простиралась наша Империя.

Это был наш момент. Редкий, драгоценный момент, когда мы могли быть просто людьми. Просто Володей и Лизой. Родителями, которые скучают друг по другу.

Но я знал, что он закончится. Что завтра снова начнутся совещания, планы, расчёты. Что завтра снова нужно будет быть тренером, стратегом, преемником.

Но сегодня... сегодня я был просто Володей. И у меня была Лиза. И сын, который ждал меня дома. И этого было достаточно.

Обновлённая Сверхдержава под бдительным присмотром Хозяина Кремля уверенно уходила по метановому мосту прямиком к Марсу.

Интерлюдия. Транзит власти.

Интерлюдия. Транзит власти.

Январь одна тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Подземный бункер Спецкомитета, Москва.

— Ну вот и всё, Владимир... Авгиевы конюшни этой зажравшейся партийной гнили зачищены до самого основания. Хрущёвские недобитки, трусливые министерские крысы, втихаря торговавшие нашей страной, её ресурсами и секретами в Барвихе, — все вырваны с корнем, жёстко и безжалостно. Их имена навсегда стёрты из истории, калёным железом выжжены из архивов. КГБ и Штази в этой операции отработали как часы, с эффективностью твоего спортивного хронометра.

Лаврентий Павлович замолчал на секунду, устало опустил седую голову и потянулся к лежащей на краю стола помятой пачке крепких папирос. В наэлектризованной тишине подземного кабинета было слышно только мерное, сухое и безжалостное тиканье старинных настенных часов, отсчитывающих мгновения уходящей эпохи. Щелчки метронома истории гулко разносились под сводами.

— Знаешь, Ворон... Моё время неумолимо уходит, — вкрадчиво, глубоким голосом продолжил Берия, чиркнув спичкой и выпустив густую струю сизого дыма. — Я ведь человек старой, тяжёлой закалки. Преданный исполнитель воли Иосифа Виссарионовича. Таким был, таким и останусь. Даже сейчас, когда он официально на пенсии, когда формально я сижу в этом кресле Председателя — нити-то все у него. В его кабинете на Ближней даче. В его трубке. В его голове. Я лишь руки его. Меч его. Палач его.

Берия усмехнулся, и в этой усмешке не было горечи — только трезвое, холодное признание факта.

— Мы строили эту Империю кровью, железом, подвалами Лубянки и суровыми военными трибуналами, потому что по-другому в тридцатые и сороковые годы было просто нельзя. Жестокий мир вокруг хотел нас сожрать, стереть в порошок. Мои руки по локоть в этой чёрной, страшной и неблагодарной работе, и будущая официальная история меня за это точно не похвалит. Я — палач старого, гнилого мира, Владимир. И я этого нисколько не стыжусь. Мы делали то, что были обязаны сделать ради выживания страны. По его приказу. По воле Хозяина.

Я молча кивнул. Я знал, о чём он говорит. Видел это своими глазами — в подвалах Лубянки, в архивах МГБ, в списках расстрелянных.

Берия веско стряхнул пепел в яшмовую пепельницу и посмотрел на меня сквозь стёкла своего неизменного пенсне пронзительным, свинцовым взглядом:

— Но тебе, Володюшка, эти грязные, окровавленные руки не нужны. Иосиф Виссарионович так решил. Не я. Он. Он мне вчера сказал, куря свою трубку на веранде: «Лаврентий, ты своё отслужил. Грязь зачистил. Теперь дай парню чистую землю. Пусть строит.» И он прав. Я — его меч, и меч не выбирает, куда рубить. Твоё оружие — это передовые кремниевые процессоры, ОГАС, титановые телефоны закрытой связи Общегосударственной сети и монументальные метановые крейсеры, улетающие покорять просторы Марса. Тебе строить и развивать этот сытый, великий Кремниевый Союз на всю Евразию. Такова воля Хозяина. А я... я забираю всю эту проклятую грязь внутренних чисток с собой в прошлое. Я оставляю тебе чистую, выжженную от паразитов и предателей землю. Садись за штурвал, тренер. Твоя эпоха официально начинается прямо сейчас. По его слову.

Лаврентий Павлович открыл нижний ящик массивного дубового стола и достал оттуда тяжёлую золотую печать с гербом Спецкомитета — двуглавый орёл с серпом и молотом, сжимающий в когтях кремниевую пластину. Печать была тёплой, словно её только что держали в руках.

— Это тебе. Иосиф Виссарионович передал её мне в пятьдесят третьем, когда назначил куратором Спецкомитета. Сказал: «Держи, Лаврентий. Пока я жив — держи. А умру — передашь тому, кто поведёт страну к звёздам.» Я держал. Двенадцать лет. Как верный пёс Хозяина. Теперь передаю. По его воле. Отныне только твоя печать будет ставить визу на все документы Империи. Иосиф Виссарионович будет смотреть. Он всегда смотрит. Но решать — тебе. Таков его выбор.

Я взял печать. Она действительно была тёплой. Тяжёлой. Живой.

Мне совершенно нечего было ему ответить в эту минуту. Внутри меня, зажатый в молодом, крепком двадцативосьмилетнем теле, молчал умудрённый жестоким жизненным опытом восьмидесятилетний старик-тренер. Я слишком хорошо, до звенящей, пульсирующей боли в висках осознавал его гробовую, страшную историческую правоту.

В моей прежней реальности, в двадцать первом веке, изнеженные обыватели, привыкшие к абсолютному теплу, сытости и комфорту, очень любили порассуждать о гуманизме, свободе слова и демократии,