Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

тихо, с едва заметным немецким акцентом произнёс его ассистент, молодой инженер из бывшей Веймарской республики, робко входя в кабинет. — Звонят из Белого дома. Президент Джонсон требует вас лично. Немедленно.

Фон Браун медленно повернулся от окна. В его глазах больше не было того безумного, фанатичного огня первопроходца, который горел в них ещё десять лет назад, когда он, молодой, амбициозный немецкий вундеркинд, мечтал о марсианских колониях. Теперь в его глазах была только усталость. Усталость человека, который понял, что опоздал. Что проиграл. Что его мечта о Марсе осталась мечтой.

— Скажите президенту, — тихо, хрипло произнёс фон Браун, — что я буду через пятнадцать минут. И... — он сделал паузу, тяжело, шумно вздохнул, — скажите ему, чтобы он готовил речь. Речь о том, что Америка проиграла Луну. И что нам нужно начинать всё сначала. С нуля. С метана. С многоразовости. С сибирского... прости господи, с советского орднунга.

Ассистент молча кивнул и тихо вышел. Фон Браун остался один у окна. Он смотрел на зелёные газоны, на голубое вирджинское небо, и думал о том, что где-то там, за этим небом, на серой, мёртвой Луне, русские и немцы строят базу. Не для показухи. Не для фотографии в газетах. А для того, чтобы остаться там навсегда. Чтобы печатать из лунного грунта детали для будущих кораблей. Чтобы производить метан из лунного льда. Чтобы строить мост к Марсу.

И он, Вернер фон Браун, великий, гениальный фон Браун, мог только смотреть на это из своего вирджинского кабинета и бессильно, с горечью сжимать в руках отчёт о седьмом взрыве «Сатурна-5».

В Овальном кабинете Линдон Джонсон сидел за массивным дубовым столом, глядя на фон Брауна каменным, непроницаемым взглядом. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась та самая холодная, расчётливая ярость профессионала, который понимает: партия проиграна, и виноват в этом не кто-нибудь, а он сам. Он, Джонсон, который в своё время, испугавшись советского триумфа, урезал бюджет НАСА и заставил фон Брауна экономить на новых двигателях.

— Вернер, — тихо, зловеще произнёс он, не поднимая глаз от бумаг. — Скажи мне честно. Мы когда-нибудь догоним их? Когда-нибудь американец ступит на Луну?

Фон Браун покачал головой.

— Нет, господин президент, — тихо, с горечью произнёс он. — Не в этом десятилетии. Не в следующем. Может быть, через двадцать лет. Может быть, через тридцать. Если мы прямо сейчас, сию секунду, начнём всё сначала. С метана. С многоразовости. С новой идеологии космических полётов. Но даже тогда... — он сделал паузу, тяжело вздохнул, — даже тогда мы будем догонять. А они — уходить дальше. К Марсу. К астероидам. К звёздам.

Джонсон молча кивнул. Он понял.

— Спасибо, Вернер, — тихо произнёс он. — Вы свободны.

Фон Браун молча поклонился и вышел. Джонсон остался один в Овальном кабинете. Он долго сидел неподвижно, глядя в окно на зелёные газоны. Потом медленно достал из ящика стола блокнот и начал писать. Писал долго, методично, не отрываясь. Он записывал всё: что нужно сделать, кого вызвать, какие программы запустить, какие бюджеты пересмотреть.

Когда он закончил, на часах было уже за полночь. Джонсон закрыл блокнот, посмотрел на потолок и тихо произнёс:

— Мы проиграли Луну. Но мы не проиграли Марс. Ещё не проиграли.

Он знал, что это ложь. Он знал, что Марс тоже будет их. Но он не мог сказать это вслух. Не мог признать окончательное, сокрушительное поражение. Потому что он был Линдон Джонсон. Президент Соединённых Штатов Америки. И он не проигрывал.

Но он проиграл. И он это знал.

А на подмосковной Ближней даче в Кунцево, в тёплом, уютном кабинете у весело потрескивающего камина, Иосиф Виссарионович Сталин, тепло укутавшись в шерстяной плед, спокойно сидел в своём глубоком кожаном кресле, держа в руках свежую, только что доставленную Власиком телеграмму с Луны.

— Ну что, Николай, — тихо, удовлетворённо произнёс он, попыхивая трубкой и поворачиваясь к замершему у дверей генералу спецсвязи. — Наши пацаны на Луне. Корнеев и Вебер работают как часы. Первая вахта заступила. Витька Соколов, тот самый пацан с Володиного катка, уже там. Красиво получается, Николай. Очень красиво.

Он помолчал, попыхивая трубкой, глядя в огонь камина.

— А американцы, говорят, уже седьмую ракету взорвали. Фон Браун, бедняга, седой стал. Джонсон в панике режет бюджет НАСА. Но это им не поможет. Они опоздали. Они застряли в своём керосиновом тупике, а наши уже метан производят прямо на Луне. Из лунного льда. Из лунного грунта. Реакция Сабатье, Николай. Та самая, о которой Володя ещё в пятьдесят седьмом году академиков учил. Помнишь?

Власик молча кивнул. Он помнил.

— И знаешь, что самое главное, Николай? — Сталин хищно, победно ухмыльнулся в седые усы. — Самое главное — это не ракеты и не реакторы. Самое главное — это люди. Пацаны с Володиного катка, которые теперь ходят по Луне. Инженеры из Красноярска и физики из Дрездена, которые живут в железной банке на дне мёртвого океана и говорят о том, что их внуки будут гулять здесь же. Вот это и есть орднунг, Николай. Не железо и не кремний. А люди. Люди, которые не сдаются.

Он помолчал, попыхивая трубкой, глядя в огонь.

— Володя правильно делает, что строит этот метановый мост. Не из титана и не из процессоров. А из людей. Из пацанов, которые падали и вставали, падали и вставали. Из инженеров, которые подписывают контракты на пять лет в безвоздушном аду. Из физиков, которые спокойно говорят о том, что их внуки будут ходить по Луне. Вот это и есть Империя, Николай. Не границы и не ракеты. А люди. Люди, которые идут вперёд.

Он медленно откинулся на спинку кресла, полностью окутанный сизым, ароматным табачным шлейфом.

— И знаешь, Николай, что я тебе скажу? Когда туда, на Луну, прилетит первый автоматический завод-строитель. И начнёт печатать из лунного грунта детали для будущих кораблей. Через пару лет Володя запустит марсианскую экспедицию. Сашка Морозов поведёт первый корабль — тот самый пацан, который первым встал, когда все остальные уже сдались. А через десять лет на Луне будет уже не база. А город. Настоящий, живой город с улицами, домами, школами. И в этом городе будут жить наши люди. Советские, немецкие, французские… И их дети будут рождаться на Луне. И они будут смотреть на Землю так же, как сейчас смотрят они. И они будут знать, что они — не