Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

Ну что, Николай... — произнёс он. — Слышал? На Луне родилась девочка. Первая лунная девочка.

Власик молча кивнул.

Сталин помолчал, попыхивая трубкой. Глядя в огонь камина.

— Знаешь, Николай, что это значит? — произнёс он наконец. — Это значит, что Луна — не просто база. Это — дом. Это значит, что мы не просто слетали. Мы — остались.

Он помолчал.

— И знаешь, что я тебе скажу? Ворон прав. Он всегда был прав. Он сказал, что мы построим базу на Луне — и мы построили. Он сказал, что на Луне будут жить люди — и они живут. Он сказал, что на Луне будут рождаться дети — и они рождаются.

Он медленно поднялся со своего кресла. Подошёл к окну. Посмотрел на заснеженные подмосковные сосны.

— И знаешь, что самое главное, Николай? Самое главное — это не ракеты. Не реакторы. Не процессоры. Самое главное — это люди. Люди, которые строят. Люди, которые живут. Люди, которые рожают детей. Вот это и есть Империя, Николай. Не границы. Не ракеты. А люди.

Он медленно повернулся к Володе.

— Ворон, — произнёс он. — Напиши Корнееву. От меня. Поздравь его. И скажи ему: он молодец. Он построил дом. А дом — это главное.

Володя молча кивнул.

Сталин вернулся в своё кресло. Сел. Попыхивая трубкой.

— А теперь, Николай, иди. У меня ещё много дел. Мне нужно подумать о Марсе.

Власик молча поклонился Вождю и вышел из кабинета.

Сталин остался один у камина. Он долго сидел неподвижно, глядя в огонь. И думал о том, что где-то там, на Луне, в двухстах сорока тысячах километров от Земли, родилась девочка. Первая лунная девочка.

И он улыбнулся. Потому что он знал: это — только начало.

Глава 10. Последняя трубка.

Глава 10. Последняя трубка.

Двадцать пятое марта одна тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. Подмосковная Ближняя дача в Кунцево.

Ночь выдалась тихой, обманчиво спокойной. Снег, выпавший днём, укрыл старые подмосковные сосны мягкими шапками, и теперь, в предрассветный час, когда мир замирает между ночью и утром, в воздухе висела та самая звенящая, хрустальная тишина, которая бывает только в начале марта, когда зима уже выдохлась, а весна ещё не набрала силу.

Николай Власик, генерал спецсвязи, человек, который тридцать лет своей жизни отдал охране Иосифа Виссарионовича Сталина, проснулся от странного, неуловимого чувства. Он не понял сразу, что его разбудило — не звук, не свет, не звонок. Что-то другое. Что-то, что шестидесяти трёхлетний, видавший виды чекист научился распознавать за десятилетия службы — инстинкт, который подсказывал: что-то изменилось. Что-то кончилось.

Он тихо поднялся с кровати в своей комнате на втором этаже дачи, накинул халат и, не включая свет, чтобы не беспокоить спящую жену, вышел в коридор. Дом спал. Охрана у дверей кабинета Вождя, как обычно, стояла неподвижно, как изваяния. Но Власик всё равно почувствовал — что-то не так.

Он подошёл к двери кабинета. За ней, как всегда по ночам, горел свет — Иосиф Виссарионович работал допоздна, читал доклады, курил трубку, думал о Марсе, о Империи, о будущем. Но сейчас, в предрассветной тишине, из-за двери не доносилось привычного, мерного постукивания трубки по яшмовой пепельнице. Не было слышно шелеста страниц. Не было задумчивого кряхтенья.

Власик постучал. Тихо, по уставному — три коротких удара, которые означали: «Срочный доклад».

Тишина.

Он постучал громче.

— Иосиф Виссарионович? Это Власик.

Тишина.

Генерал повернул ручку двери и вошёл.

Кабинет был залит мягким, янтарным светом настольной лампы. В камине догорали последние угли, бросая на стены длинные, пляшущие тени. За массивным дубовым столом, в глубоком кожаном кресле, сидел Иосиф Виссарионович Сталин. Голова его была слегка откинута назад, правая рука с трубкой безвольно лежала на подлокотнике, левая — на коленях, поверх раскрытой папки с грифом «Совершенно секретно». На лице — то самое выражение задумчивости, которое Власик видел тысячи раз. Как будто Вождь просто задумался, глядя в огонь камина. Как будто он сейчас повернётся и скажет: «Ну что, Николай, ты чего пришёл? Иди, я работаю».

Но он не повернулся.

Власик стоял неподвижно, глядя на него. Секунду. Две. Десять. Он не хотел верить. Он не мог поверить. Этот человек, этот старый, седой грузин с тяжёлым, свинцовым взглядом, был для него больше, чем вождь. Больше, чем начальник. Он был тем, кто взял его, молодого чекиста из Тифлиса, и сделал тем, кем он стал. Он был тем, ради кого Власик тридцать лет не спал ночами, не знал отпусков, не жалел себя.

— Иосиф Виссарионович... — хрипло произнёс он, делая шаг вперёд. — Товарищ Сталин...

Он подошёл ближе. Положил руку на плечо Вождя. Плечо было холодным.

Власик медленно опустился на колени перед креслом. Он не плакал — он не умел плакать, он разучился этому ещё в тридцатые годы. Но внутри него что-то оборвалось. Что-то большое, тяжёлое, то, что держало его всю жизнь.

Он сидел так долго, глядя на спокойное, задумчивое лицо Вождя. Потом поднялся, подошёл к столу, взял трубку спецсвязи и набрал номер, который знал наизусть.

— Берия. Срочно. Ближняя дача. Немедленно.

Он повесил трубку. Потом набрал второй номер.

— Ворон. Срочно. Ближняя дача. Немедленно.

Он повесил трубку. И остался стоять у стола, глядя на Вождя, который больше никогда не повернётся и не скажет: «Ну что, Николай, ты чего пришёл?»

Через сорок минут на Ближней даче уже стояли две чёрные правительственные «ЗиЛы». Лаврентий Берия, бледный, осунувшийся, в расстёгнутом кителе (он, видимо, тоже был разбужен среди ночи), быстро, почти бегом вошёл в кабинет. За ним, спокойный, но с ледяным прищуром, шёл двадцативосьмилетний Володя Ворон.

Берия подошёл к креслу. Посмотрел на Вождя. Его лицо дёрнулось — один раз, коротко, как от удара. Потом он опустился на колени рядом с Власиком.

— Иосиф Виссарионович... — произнёс он. — Хозяин...

Володя стоял у двери. Он смотрел на Сталина — на этого старого, седого человека, который изменил его жизнь, который дал ему шанс, который доверил ему штурвал Империи. И он чувствовал — да, внутри него, в этом двадцативосьмилетнем теле, плакал восьмидесятилетний старик-тренер. Плакал потому, что знал: даже такие люди, как Сталин, даже такие, как Берия, даже такие, как он сам — все они просто люди. Все они уходят. Остаётся только то, что они построили.

Три недели назад. Та же дача. Тот же кабинет.

Сталин сидел в своём глубоком кожаном кресле у