Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

войдет в этот «нейтральный» контингент ООН? — с придыханием, вкрадчиво спросил Председатель, подаваясь вперед над стратегической картой.

— Разумеется, те, кто находится ближе всех географически, у кого сегодня самая сытая, дисциплинированная армия в Европе и против кого французский рабочий класс на баррикадах точно не станет держать оружие, — я хладнокровно прищурился, глядя на флаг над Бранденбургскими воротами на экране. — Совместный вежливый контингент Советского Союза и воссоединенной Новой Германии. Французское испуганное правительство само, со слюнами на губах от страха перед петлей, подпишет этот международный мандат, на коленях умоляя Москву спасти их от разъяренной толпы.

И в пылающий Париж под бурные аплодисменты голодных, измученных французов войдут не американские морпехи Джонсона, а наши идеально экипированные, сытые и вежливые миротворческие силы Спецкомитета на бронетехнике, управляемой патентованными кремниевыми процессорами. Мы полностью заберем себе всю континентальную Европу, Лаврентий Павлович. Без единого выстрела по силам НАТО. Вашингтон окажется в глухом, абсолютном тупике, бессильно наблюдая из-за океана, как их хваленый Атлантический военный блок прямо на глазах рассыпается в серую пыль.

Двадцать четвёртого мая тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года мандат Особого комитета ООН по поддержанию мира во Франции был официально, бесповоротно подписан в Женеве. Французские министры и высшие чиновники, испуганно прятавшиеся от собственного восставшего народа в сырых подвалах загородных замков Луары, дрожащими руками ставили массивные гербовые печати на международные документы, на коленях умоляя Москву и Берлин остановить кровавый хаос.

Сам генерал Шарль де Голль — гордый, несгибаемый ветеран Сопротивления, который ещё год назад публично клялся, что «Франция никогда не станет ничьей колонией», — сидел в тот вечер в своём загородном поместье в Коломбе-ле-Дёз-Эглиз, глядя на догорающий камин и пустой бокал коньяка. Перед ним на столе лежал текст мандата, который он утром подписал собственной рукой. Рядом стоял его адъютант, не решаясь произнести ни слова.

— Мы не стали колонией, полковник, — хрипло, с горечью произнёс де Голль, не оборачиваясь. — Мы стали банкротом. А банкрот не выбирает, кто заберёт его имущество. Он только надеется, что новый хозяин будет кормить его лучше прежнего.

Он помолчал, глядя в огонь.

— Русские привезут хлеб. Американцы привезли бы танки. Я выбрал хлеб. История рассудит, прав ли я был.

Вашингтон и Белый дом, намертво зажатые Володиным геополитическим цугцвангом, могли лишь бессильно и сокрушенно наблюдать из-за океана за тем, как юридическая ловушка Спецкомитета Берии захлопывается с тихим, изящным металлическим лязгом.

Утром того же исторического дня первые железнодорожные эшелоны и бесконечные колонны советско-германских миротворческих сил пересекли государственную границу Франции со стороны процветающей, сытой и дисциплинированной Германской ССР.

Париж встретил наши передовые войска удушливой гарью, черным дымом от покрышек и страшным, первобытным грохотом бунтующих пролетарских окраин. В рабочих кварталах Сент-Антуан и Сен-Дени, где голодный французский пролетариат три недели подряд штурмом брал правительственные магазины и жег автомобили буржуазии, воцарилась внезапная, оглушительная и звенящая тишина. Бастующие докеры, железнодорожники и вчерашние яростные студенты, смертельно уставшие от бессмысленных погромов, ночного мародерства и тотального безвластия, замерли на многометровых баррикадах, завороженно глядя на приближающийся со стороны границы стальной монолитный вал.

Контраст был сокрушительным, бьющим по мозгам западных обывателей наотмашь. Вместо потрепанных, усталых солдат трудной послевоенной поры, которых до сих пор помнила старая Европа, на задымленные улицы Парижа уверенно вступала армия совершенно нового века — сытая, лощеная, монолитная и непобедимая сила сибирского орднунга. По разбитому асфальту парижских предместий, мерно, утробно и грозно рокоча мощными многосильными двигателями, катились длинные колонны новейших советских бронетранспортеров и массивных трехосных грузовиков «Урал», сверкающих идеальной матовой защитной краской.

Вся военная техника была под завязку оснащена передовыми кремниевыми процессорами Спецкомитета — на броне машин тускло, высокотехнологично поблескивали лазерные дальномеры и автоматические системы закрытой цифровой связи.

В кузовах машин, натянутые как струны, сидели сводные батальоны гвардейской Таманской дивизии СССР и Национальной народной армии Новой Германии. Солдаты были одеты в безупречно пошитую по спецзаказу на Володиных новых фабриках камуфлированную форму, инновационные бронежилеты и легкие титановые каски, опережавшие текущие мировые военные стандарты на добрые полвека вперед.

На их спокойных лицах не было ни капли страха, растерянности или слепой злобы — только сытая, уверенная прохлада профессионалов высшей мировой лиги, приехавших быстро и прецизионно навести железный имперский порядок. Они не целились в замершую толпу. Они просто монолитной стальной стеной занимали ключевые перекрестки, площади, мосты через Сену и забаррикадированные правительственные здания. На рукавах у каждого бойца ярко сияла лаконичная голубая повязка с эмблемой ООН.

Французский пролетариат, накрученный западной пропагандой и казначейскими газетами, изначально ожидал увидеть жестоких карателей или оккупантов. Толпа сначала опешила, замолчала, а затем буквально взорвалась диким, неистовым и громовым восторгом, швыряя в воздух береты.

— Русские приехали! С ними немцы! — разносилось над притихшими Елисейскими полями. — Они везут хлеб! Смотрите, у них полевые кухни! Французский орднунг!

Советское тыловое ведомство, просчитанное и выверенное Вороном на суперкомпьютерах до единой секунды, с ходу, прямо с колес развернуло на парижских площадях гигантские пункты гуманитарного снабжения. Голодным, измученным французским женщинам и детям из тентованных кузовов армейских ЗИЛов бесплатно, без карточек выдавали свежий, пахнущий печью белый хлеб, банки со знаменитой сибирской тушенкой, качественное детское питание и мешки с крупой.

Полевые кухни Штази дымились на глазах у потрясенных, плачущих парижан, споро разливая горячий наваристый суп. Одна пожилая француженка в рваном пальто, сжимая в руках дымящуюся миску, стояла перед молодым советским сержантом и тихо, прерывающимся голосом повторяла: «Мерси... мерси...» Сержант, не понимая французского, просто кивнул и пододвинул ей ещё одну банку тушёнки. Этот жест — простой, молчаливый, человеческий — облетел весь мир быстрее любой пропаганды.

Французская регулярная армия, которая еще вчера браталась с рабочими на баррикадах, без единого возражения и со вздохом облегчения сдавала оружие на склады под патрулирование наших вежливых сил. Вежливый, стальной советско-германский орднунг брал под контроль Францию чисто, бескровно и филигранно, как опытный хирург, удаляющий раковую опухоль.

Пока на залитых весенним солнцем улицах Парижа вовсю разворачивался этот беспрецедентный гуманитарный триумф Спецкомитета, в монументальном здании Министерства финансов на рю де Риволи уже шел совсем другой — предельно жесткий, деловой и циничный процесс.

Специальная группа министерских выдвиженцев под прямым кураторством хваткого, прецизионного Алексея, того самого молодого и талантливого хозяйственника Берии, хладнокровно, под присмотром Штази опечатывала глубокие подвалы Французского национального банка и бронированные сейфы с архивными документами. Управляющий Банком Франции, седой аристократ с трясущимися руками, попытался было протестовать, ссылаясь на суверенитет и международные конвенции. Алексей выслушал его ровно тридцать секунд, потом положил