Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

поражение в этой глобальной технологической гонке. Путь к Луне и Марсу для советских многоразовых метановых кораблей был полностью, до самого горизонта очищен от чужих рук и шпионских интриг.

В этот же самый час на подмосковной Ближней даче в Кунцево Иосиф Виссарионович Сталин, тепло укутавшись в шерстяной плед, спокойно сидел в своём глубоком кожаном кресле у камина. На его коленях лежали свежие, ещё пахнущие резкой типографской краской расшифровки экстренных радиоперехватов из Лэнгли и подробные отчёты Берии о тотальном разгроме номенклатурных грызунов в Барвихе.

Вождь народов выпустил изо рта густую, ароматную струю дыма из своей неизменной трубки, плавно повернул седую голову к застывшему у дверей генералу спецсвязи Власику. Но на этот раз он не смеялся. Его лицо было серьёзным, задумчивым.

— А говорят, Николай, что это я в своё время слишком сильно зверствовал в тридцатых годах, — Сталин удовлетворённо, хищно ухмыльнулся в усы, показательно и веско постучав костяшками пальцев по разложенным на коленях бумагам Берии. — Вот запоминай, Николай, на будущее: самые страшные, безжалостные и беспощадные люди на этой планете — это тренеры! Вот кто своим холодным, циничным, чисто математически-спортивным расчётом и сибирским орднунгом проходит тяжёлым катком не только по конкретным человеческим судьбам, но и ломает всю мировую историю!

Никакой номенклатурной жалости к проигравшим, Николай. Только безжалостный счёт на световом табло и верхняя судьбоносная ступень олимпийского пьедестала. Каков Ворон, а? Какую гроссмейстерскую партию парень разыграл! Сам директор ЦРУ Маккоун в панике своего лучшего, матерого резидента Майклсона в Западной Германии ликвидирует, чтобы просто шкуру спасти перед Кеннеди в Овальном кабинете! Концы в воду зачищает, дурак!

Сталин помолчал, попыхивая трубкой. Затем задумчиво произнёс:

— Парень умный. Слишком умный для своих лет. Но ум — это не всё. Ум может подвести. Может сломаться. Может предать. Я дал ему свободу. Но я не дал ему права на ошибку. Потому что ошибка — это не просто поражение. Это конец всего, что мы построили. Конец Империи. Конец эпохи.

Он помолчал, попыхивая трубкой, глядя в огонь камина.

— Но он не ошибётся. Я в него верю.

Сталин откинулся на мягкую кожаную спинку глубокого кресла, полностью окутанный сизым, ароматным табачным шлейфом из неизменной трубки. И вдруг его тихий, знаменитый на весь мир, с лёгким кавказским акцентом смех в усы мягко и умиротворённо разнёсся по тихой комнате, окончательно ставя жирную, монументальную точку в этой Холодной войне.

— Как же всё-таки чертовски интересно наблюдать за этой игрой со стороны, Николай... А ведь мне эти дураки из ЦК три года назад хором говорили, что на пенсии мне будет скучно, предлагали мемуары писать, кости греть. Врут, Николай. На такой космической пенсии очень даже весело. Наш орднунг крепок как сибирский гранит, преемник держит штурвал Империи твёрдо, мёртвой хваткой. На взлёт, Николай! К Марсу!

Интерлюдия. Пять лет метанного моста.

Интерлюдия. Пять лет метанного моста.

Декабрь одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Москва. Каток в Марьиной роще.

Пять утра. Мороз минус двадцать два. На улице ни души, кроме сугробов и фонарных столбов, укутанных инеем. Крытый манеж в Марьиной роще — первый в стране каток с искусственным льдом — сиял ровной, зеркальной гладью. Идеально ровная поверхность, отполированная до совершенства, отражала тусклый свет ламп. Рядом с катком — современное здание с раздевалками, душевыми и пунктом проката.

Но каток жил.

Из темноты, сквозь клубы морозного пара, вынырнули силуэты тридцати пацанов. Четырнадцать-пятнадцать лет, худые, в старых ватниках, перешитых из отцовских, в вязаных шапках, спущенных на уши. На ногах — коньки, которые в любой другой стране давно бы отправили на свалку: лезвия сточены, ботинки треснули, шнурки перевязаны в трёх местах. Но коньки были наточены до бритвенной остроты — это Володя требовал лично.

Первым на лёд выскочил Сашка Морозов. Тринадцатилетний худыш с вечно красным носом и дыркой на левом коньке, которую он заклеивал серой изолентой каждую неделю. Сашка был лучшим. Не потому, что талантливее других — талантов на этом катке хватало. А потому, что он падал чаще всех. И вставал чаще всех.

— Морозов! — Володя стоял у бортика, закутанный в тяжёлую шинель, с шарфом до самых глаз. В руке — секундомер. — Двойной сальхов. Давай. Без разминки.

Сашка кивнул. За два года тренировок он усвоил одно: Володя не объясняет. Володя показывает. И если ты не понял с первого раза — ты не понял.

Сашка разбежался. Лёд под его коньками взвизгнул. Он прыгнул — и упал. Жёстко, на бок, с глухим стуком. Встал. Отряхнулся. Снова разбежался. Снова прыгнул. Снова упал.

— Ты думаешь, марсианский крейсер сам себя поведёт? — голос Володи был ровным, без крика. Это было хуже крика. — Ты думаешь, космос простит тебе, что ты упал? Космос не прощает. Космос убивает.

Сашка молча встал. В его глазах не было обиды. Была только та самая упрямая, собачья злость, которую Володя ценил больше всего. Злость не на тренера. На себя.

Он прыгнул в седьмой раз. И в восьмой. И в девятый. На десятом — он упал так, что ледяная крошка взметнулась фонтаном. Его губы посинели. Из носа потекла кровь.

— Хватит, Сашок, — сказал Володя. — Иди домой. Отоспись. Завтра повторим.

Сашка поднял голову. В его глазах горел тот самый огонь, который Володя узнал бы из тысячи. Огонь человека, который не сдаётся.

— Ещё раз, — хрипло произнёс он. — Пожалуйста.

Володя посмотрел на него долго. Потом кивнул.

Сашка разбежался в одиннадцатый раз. Прыгнул. Закрутился в воздухе — два оборота, быстро, жёстко, как винт — и приземлился. Чисто. На одно ребро. Без шатающегося шага. Без падения.

Он стоял на льду, тяжело дыша, и смотрел на Володю. В его глазах горело понимание. Понимание того, что он только что сделал то, что вчера было невозможно.

— Запомни это чувство, Морозов, — сказал Володя. — Это и есть орднунг. Не приказ. Не дисциплина. А то, что ты делаешь, когда тебе говорят "невозможно". Ты делаешь.

Сашка кивнул. Главное он усвоил.

Февраль одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. Тот же каток. Те же пацаны. Но теперь их было сорок. И коньки у них были новые — лёгкие, титановые, с лезвиями из специального сплава, который Володя заказал лично на заводе в Дивногорске. Ватники сменились на тёплые комбинезоны из новой советской ткани — прочной, лёгкой, не пропускающей ветер.

Сашке Морозову было уже пятнадцать. Он вырос, вытянулся,