Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

Оценки за технику на огромном световом табло заставили застывший зал дружно ахнуть:

5,9; 5,9; 5,9.

Немецкий порядок и советский расчет выдали свой первый идеальный, безупречный результат, заставив чехов и поляков на трибунах испуганно, с нехорошим предчувствием переглянуться.

Мужской ледовый триумф. Игорь Перцев.

Следом за Гутцайтом под оглушительный, победный и громоподобный рев советской делегации, размахивающей кумачовыми флагами, на лед Кортины буквально ворвался двадцатилетний ленинградец Игорь Перцев. Мой подопечный катался под монументальную, величественную, в клочья разрывающую душу «Богатырскую симфонию» Александра Бородина. Это была чистая, первозданная, глубинная русская мощь, помноженная на прецизионные, космические технологии будущего. Едва оркестр выдал из динамиков первые раскатистые, тяжелые, тревожные и давящие аккорды меди, как Игорь прямо с места, без всяких лирических па, рванул в запредельный, ураганный и яростный разбег, заставляя трибуны затаить дыхание.

У самого бортика Анатолий Тарасов азартно, до хруста потер широкие ладони, его глаза горели хищным, победным блеском:

— Смотри, Володя, как парень пошел! Наш ленинградец! Настоящий богатырь, Илья Муромец на льду! Сейчас он им покажет, где раки зимуют, в бараний рог этих чистоплюев сотрет!

Рядом Станислав Жук внимательно, прищурившись, вглядывался в каждое микродвижение Перцева, качая дорогой, тяжелой инженерной головой:

— Да, Володя, твои титановые микрорессоры — это просто космос, научная фантастика. Парень идет по катку на запредельном ходу, а коньки вообще не вибрируют, лезвие сидит как влитое. Они всю страшную отдачу от прыжка съедают, амортизируют в ноль. Американцы на своих жестких фрезерованных железках после такого плотного проката суставы годами лечить будут, инвалидами станут, а наш Игорь как по пуховому матрасу бежит.

Титановые стаканы коньков Перцева, напечатанные в Дивногорске методом послойного лазерного синтеза в атмосфере чистого, инертного аргона, на сложнейших прыжках действительно творили настоящие чудеса. Игорь заложил крутой, агрессивный вираж через всю капризную ледовую площадку, на огромной скорости перешел на ход назад-внутрь и пошел на затяжной тройной риттбергер.

Фаза отталкивания, мощнейший, взрывной выброс мышц бедра — и скрытые в металле титановые стаканы сработали как идеальные автомобильные рессоры. Толчок! Парень буквально взмыл над деревянными бортами олимпийской площадки на рекордные, немыслимые сорок сантиметров. На какую-то сюрреалистическую, пугающую и совершенно невозможную долю секунды Перцев полностью завис в воздухе в верхней мертвой точке, словно преодолевая все известные науке законы земной гравитации!

Многотысячные трибуны Кортины хором, испуганно и восхищенно ахнули, а кто-то из французских спортивных репортеров в ложе прессы даже вскочил со своего места, едва не опрокинув пишущую машинку.

В воздухе Игорь закрутился с плотностью и бешеной скоростью стального веретена. Три быстрых, кристально чистых и геометрически безупречных оборота. Приземление вышло невероятно мягким, пружинящим, без единого колебания корпуса, лишнего взмаха рук или малейшей помарки. Выехав, Игорь шел по льду, словно литая стальная статуя, демонстрируя царственную стать.

Скорость его хода по кругу была настолько бешеной, ураганной и пугающей, что западные операторы с тяжелыми пленочными телекамерами физически не успевали поворачивать свои массивные объективы, ловя в видоискатели лишь смазанный, летящий силуэт советского атлета. Это был триумф новой биомеханики.

На финальном, заключительном вращении Перцев закрутил такую сумасшедшую, свистящую скорость в низком волчке, что срезанная ледяная крошка веером полетела прямо на судейский стол, заставив арбитров ИСУ инстинктивно прикрыться блокнотами. Игорь в пух и прах разорвал капризный, подтаивающий лед Доломитовых Альп, намертво, свинцовым весом закрепив за нами абсолютное лидерство в олимпийской турнирной таблице.

Чехи и поляки на трибунах сидели с серыми, растерянными лицами, отчетливо понимая, что весь их предтурнирный кулуарный скепсис про «случайное везение русских в пятьдесят третьем году в Давосе» прямо сейчас вдребезги разбивается о железные, неоспоримые и безупречные факты сибирской технологической школы.

Когда музыка Бородина оборвалась финальным громовым ударом, стадион на секунду онемел, а затем сорвался с петель в диком восторге. Главный судья соревнований, бросив короткий взгляд на бледного Майклсона, решительно нажал клавиши пульта. На световом табло вспыхнули долгожданные оценки за технику, окончательно похоронившие надежды Нового Света:

6,0; 5,9; 5,9.

Первая олимпийская «шестерка» в истории советского фигурного катания зажглась над Альпами, знаменуя безоговорочную победу советского кремния и русской воли.

Мужской ледовый триумф. Владимир Ворон.

Закрывал мужской олимпийский разряд я. Когда я медленно, плавно, шелково и бесшумно скользнул к самому центру ослепительно белой площадки, огромный стадион Кортины накрыла такая глухая, гробовая и звенящая тишина, что в морозном воздухе было отчетливо слышно, как в ложе прессы шуршат листы судейских блокнотов и нервно кашляет кто-то на самых верхних рядах трибун. Я поднял руку, замирая в стартовой позе, и под куполом зазвучала величественная, пронзительная, переворачивающая и разрывающая душу Вторая симфония Сергея Рахманинова.

Внутри меня в ту же секунду со щелчком включился холодный, расчетливый и беспощадный режим тренера-деспота из двадцать первого века. Я физически не чувствовал естественного юношеского волнения своего семнадцатилетнего пацанского тела — я жестко, поминутно, железной волей контролировал каждую микромышцу, каждый вдох и выдох своего натренированного до звона каркаса, ведя его к абсолютному, запредельному мировому рекорду, который никто не сможет побить еще добрую половину века.

Я стоял на льду, чувствуя, как привычная тупая пульсация в висках снова накатывает — плата за «выгрузку» информации о четверных прыжках из моего будущего. Но я лишь крепче сжал коньки и улыбнулся. Никто не должен видеть. Никто не должен знать.

Разбег. Крутой, свистящий вираж по часовой стрелке через весь каток, глубокий переход на ход назад и мощнейший, акцентированный, зубодробительный толчок с самого ребра титанового конька. Четверной сальхов! Четыре стремительных, безумных, абсолютно невидимых человеческому глазу оборота в разреженном альпийском воздухе. Идеальная, хрустальная, звенящая центровка оси вращения, в которой мое тело на долю секунды превратилось в ровную, гудящую струю литой стали. И хрустально чистое, ювелирное, гроссмейстерское приземление точно на задний наружный край лезвия без малейшего колебания корпуса или спасительного касания льда свободной ногой.

Трибуны Кортины сорвались на оглушительный, безумный, первобытный крик, но я уже, даже не переводя дыхания и не гася скорости, заходил на следующий элемент. Под нарастающий, мощный рев рахманиновского оркестра — резкий толчок зубцом! Четверной тулуп! Снова четыре стремительных оборота в воздухе, безупречная, каменная фиксация корпуса на выезде. Я краем глаза видел, как американские и британские судьи в первом ряду инстинктивно, со страхом вжались в деревянный бортик, словно на них со льда летел на полном форсаже реактивный истребитель МиГ-15. Они были полностью парализованы и раздавлены этой технологической мощью.

Я смотрел на трибуны и думал: в моей настоящей жизни, в две тысячи тридцать пятом году, я