Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

через неделю после прошлой, и шёл, видно, давно, потому что борода у него от мороза стала белая. На последних двадцати шагах он увидел пар, и как раз тогда пар опал, и Торке остановился, посмотрел на срез, на Рустама с лопатой, на две трубы в снегу, и буркнул что-то.

– Говорит, у вас земля кипит, – перевёл Стас.

– Скажи ему, гейзер, – сказал Гера. – Отвечаю, долина гейзеров.

Стас перевёл. Слова гейзер Торке не знал и спрашивать не стал, но засмеялся хрипло, в бороду, и отдал овцу Санычу.

Глушить трубы Рустам стал сразу. Мы светили ему фонарями, а он резал из листа две заглушки, обварил их по месту на каждой трубе, в два прохода, сидя в снегу на корточках, и маска у него запотевала, и он протирал её рукавом. Встав, он сказал одно слово: три. Это было про электроды. Славик кивнул и записал, и кивнул ещё раз, сам себе.

Торке тем временем стоял у ворот с Герой и Стасом. Один спрашивал, другой переводил. Я подошёл послушать и попал на конец.

– Про лёд, – сказал Стас. – Гера спрашивает, когда лёд пойдёт. Он у него и на той неделе спрашивал.

– На той неделе он сказал дён шестьдесят, – сказал Гера. – Я так и посчитал. Девять недель, ну, десять. Я ж не с потолка брал.

Торке выслушал перевод, посмотрел на реку, белую до самого моста, и сказал опять.

– Говорит, теперь дён пятьдесят. Может, больше. Говорит, в этот год поздно, морозы долгие. И у Кряжа лёд всегда идёт позже, чем в лесу.

– Лёха осенью говорил: как лёд сойдёт, дён двести, – сказал Славик. Он тоже подошёл, с тетрадью под мышкой. Лёхой мы звали эльфа-писаря, который на четвёртый день делал нам опись. – Это раньше. На неделю, а то и на две.

– Лёха из лесу, – сказал Саныч. Он держал овцу за верёвку, и овца смотрела на трубы. – У них весна раньше. А в поле, сынок, как в поле.

Славик записал оба числа, одно под другим, и между ними поставил чёрточку.

Второй раз задвижку я открыл уже ночью.

Батареи пошли одна за другой, вдоль стены, от котла к воротам. Трубы били ещё с полчаса, сначала часто, потом реже, и каждый удар Гера встречал словом, и слова у него повторялись. Потом удары ушли. Из спускного крана у ворот в шланг побежала вода, сначала ржавая, потом мутная, потом светлая, и шланг стал тёплым на ощупь. Я вышел к яме с фонарём.

Над ямой поднимался пар. Вода из шланга падала на лёд, и лёд под ней уходил на глазах, ямкой, потом дырой, и в дыре стояла вода. Насос перестал выть и загудел по-своему, всю зиму знакомым гулом.

Утром в цеху было тепло.

Я проснулся от этого. Сначала не понял, что не так, потом понял: я спал без ватника и не замёрз. В бытовке, куда тепло пришло от батареи у двери, вода в кружках стояла жидкая. Саныч с утра развесил на батареях портянки, все шесть пар, и запах от них стоял такой, что Гера открыл ворота. Тепло у ворот ушло, и Гера ворота закрыл.

– Терпи, – сказал ему Саныч. – Это тепло. Тепло пахнет.

Ворчали все, и все улыбались.

Конторку Саныч не дал. Там стояла его последняя варка, и он сам перекрыл кран на батарее у двери конторки и сказал, что пиву тепло во вред, а кто откроет, будет жить в конторке сам. Ларни ничего не сказал. Вечером я видел, как Гера принёс к горну старый матрас и бросил его у стены, под батарею, где тепло шло от горна и от трубы сразу, и как Ларни на этот матрас посмотрел.

– Не спать, говорю, – сказал Гера, – а сидеть. Сидеть можно. Горн же.

Ларни подумал и сел. Сидел он на краю, прямо, по-гостевому.

Славик к обеду вынес вердикт. Целое утро он ходил с часами от насоса к котлу и от котла к щитку и записывал, сколько насос качает в час.

– Пьёт вдвое меньше, – сказал он. – Чуть больше, чем вдвое. Остальное уходит в трубу, как уходило, я задвижку на верх на четверть оставил, чтобы машину не душить. Щит просел. На волос. – Он показал, на сколько, ногтем по стеклу вольтметра. – Зато яма тёплая.

– А ручей?

– Ручей под досками. – Это сделал Рустам ещё ночью: положил на жёлоб от заслонки до ямы доски внахлёст и засыпал их сверху снегом в рост ладони. – Подо льдом пошёл. Тонко, но пошёл.

Стас вышел из брезентовой коробки в одной футболке, потрогал батарею ладонью и долго стоял так.

– Тём, – сказал он. – Мы полгода жили в холодном цеху с котельной посередине.

Он сходил к Санычу за чаем и пил его у батареи, привалившись к ней боком.

Болтов за эти полтора дня у пресса скопилось на целый ящик, и все без резьбы.

Головки Ларни бил всё время, пока мы кидали снег и варили заглушки: горн у него горел, и бросать его было незачем. Головки он бил, а катать их было некому. Пресс стоял полдня из-за воды, а потом Рустам ушёл на трубы, и болванки с головками и без резьбы ложились в ящик у пресса, одна к одной, и к утру ящик был полный.

– Рустам, – сказал Славик.

– Знаю.

– Я не про болты. Я вообще. – Славик повёл карандашом по тетради. – Резьба – Рустам. Метчики точит Рустам. Втулки льёт Рустам. Батареи вёл Рустам. Заглушки Рустам. Если Рустам заболеет, у нас встанет всё, что не встанет без машины.

Рустам ничего не ответил.

– На пресс Гера, – сказал я. – Ремень ты и так перекидываешь, Гер. Катать – то же, только с заготовкой.

– А бить кто будет?