Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– сказал он. – Я считал, как плиты. Сто резов, как сто плит. Ну и сверху за мелкое.

Он долго смотрел на строку, где стояли двадцать одна минута, и поставил миску на ящик.

– Короче, я со страху посчитал.

– Со страху, – согласился Славик и записал это на полях, мелко. Стас попросил не записывать. Ему сказали, что уже.

– Ладно, – сказал Стас. – Ладно. Двенадцать часов. Но вопрос же не в этом. Сколько в ней осталось, в родной, я всё равно не знаю. Счётчик тысяча с лишним, а считает он с переезда в цех. Что на станке резали до нас, никто не скажет.

– Её меняли, – сказал Рустам.

Он стоял у первой токарки, со втулкой в патроне, и мы не заметили, когда он остановил станок.

Все посмотрели на него. Рустам вытер руки ветошью и подошёл.

– Кто менял? – спросил я.

– Я.

– Когда?

– До Стаса. Весной. – Он подумал. – Мутная пошла. Пятном, с краю. Резать стала хуже.

– И сколько тогда было на счётчике?

Рустам подумал ещё и покачал головой. Потом повернулся к Славику.

– Коробка где?

Из ящика под щитком Славик достал коробку из-под линз. Ту самую, где у нас с осени лежит ключ от подвала, лист с контуром, файл на флешке и бумага Хорна. Открывали мы её за зиму раз сорок. Рустам закрыл её, перевернул крышкой к лампе и показал пальцем.

В углу крышки, маркером, мелко, стояло число: четыреста шесть. Рядом дата, наполовину стёртая.

– Писал, – сказал Рустам. – Чтобы знать.

Я смотрел на эту крышку и вспоминал. Линзы покупал я. Три штуки разом: одну на станок вместо той, что пришла со станком, и две в запас, потому что за три давали скидку, а я тогда считал каждый рубль: кредит, аренда, заказчик, который тянул с оплатой. Сумму я помнил до сих пор, до рубля. А что лежит у меня в подвале и почему их две, я забыл. Полгода я ходил мимо этой коробки и ни разу не спросил у Рустама, откуда она. Родной у нас с тех пор звали ту, что стоит на станке.

Славик считал уже вслух.

– Тысяча сто сорок три на счётчике сейчас. Минус четыреста шесть. Семьсот тридцать семь часов на родной. – Он ткнул карандашом в строку. – Первая сдохла на четырёхстах наших. Плюс сколько-то чужих, до нас.

– Сколько-то это сколько?

– Это никто не знает, Гер. – Гера подошёл с ложкой во рту и встал у Стаса за плечом. – Но выходит так. Родная у нас уже живёт дольше, чем мы знаем про первую. Может, она встанет завтра. Может, через год.

– По паспорту две тысячи, – сказал Стас. – Три.

– Паспорт на чистую, – сказал Рустам.

Про чистую мы помолчали. Каждый подумал про дым от горна, и про серый налёт на кожухе чиллера, и про брезентовую коробку, которую мы поставили на прошлой неделе. Первую линзу на Земле убили неизвестно чем. Родную здесь чуть не убил наш собственный уголь.

– Тогда так, – сказал я. – Две из подвала короне больше не держим. Корона – двенадцать часов, их вытянет родная, если доживёт. А если не доживёт, вытянет любая. Две из подвала – на то, что встанет.

– Пары? – спросил Стас.

– Пары как стояли. Их и не надо больше, двенадцать лежит.

Славик перелистал назад, к светильникам. Строку про линзы он зачёркивать не стал. Он подписал под ней сбоку, что сто светильников – двенадцать часов, а на родной семьсот тридцать семь, и поставил рядом вопросительный знак. Потом закрыл коробку, положил обратно в ящик и задвинул ящик ногой.

Стас взял свою миску. Каша в ней остыла. Он доел её стоя, холодную, и пошёл в брезентовую коробку, не сказав больше ни слова.

Мороз встал к обеду.

Он стоял и ночью, но ночью мы спали, а к обеду снег во дворе пищал под ногой так же, как пищал на гати по дороге в Ваггу, и дым от горна лёг под балками пластом. Гоша на насесте свернулся тугим кольцом и спрятал голову под крыло. Камень у него между лап светил сквозь перепонку розовым.

Первым услышал Рустам. Он вышел из цеха к стене, где у нас стоит насос, послушал и позвал меня.

Насос выл тонко, на холостом, и шланг у него дёргался. Всю зиму он гудел. В яме под ним вместо воды лежал лёд, серый, с белыми пузырями, и у края, где шланг уходил вниз, в лёд вмёрзла сетка.

– Воздух сосёт, – сказал Рустам.

– А ручей?

Рустам пошёл вдоль стены, к тому месту, где от спущенного лотка к яме бежал ручеёк, тот, в ладонь, из-под заслонки. Ручейка не было. Был жёлоб во льду, и во льду, под самой коркой, стояла вода, неподвижная, как в банке.

Славик у щитка всё понял раньше нас: лампы под балками пожелтели, и стрелка пошла вниз.

– Котёл, – сказал он, когда мы вернулись. – Пьёт, а ему не дают. Сколько в нём?

Рустам подошёл к котлу и постучал по бочке костяшками, снизу вверх. Внизу бочка отвечала глухо, выше звонко, и звонко начиналось ниже, чем утром.

– Половина, – сказал он.

– Плиты?

– Плиты в воде. Пока.

– А если не в воде?

– Греться будут. Не больше. – Рустам говорил это спокойно, и все поняли, почему спокойно: пара отдаёт столько, сколько с неё берут, и на воздухе она просто тёплая. Котёл не рванёт. Котёл сядет, и с ним сядет всё.

– Пресс стоп, – сказал Славик. – Балласт снимаю. Свет оставлю и насос.

Гера у пресса откинул вилкой ремень на холостой и даже