Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

самолете во время турбулентности, когда ее брат сидел весь заблеванный с головы до ног (вот и еще одно воспоминание выдали, в час по чайной ложке выдают, оказывается, если вот так замедляют тебя напоследок!), – и побрела прочь по все той же траве, которая за время ее, казалось бы, короткого трипа к машине стала высотой почти ей по пояс. Ну что ж, придется потом в нее лечь полежать, когда придет время, но оно, похоже, не придет никогда.

Чтобы это время пришло поскорей, она легла в траву, свернувшись, как креветка, и прислушавшись к тому, что шепчет ей организм. Поскольку теперь организм общался с ней буквально мыслями травы, ничего толкового она не услышала: заснуть не получалось, думать тоже не получалось, вся начинка сознания как будто исчезла – но вместо начинки была не то чтобы пустота, а какое-то расшатанное, будто сломанное ничто, как будто это было ничто на костылях и с подпорками, и кто-то выдернул одну – и все рухнуло, дети играли в ничто и сломали ничто, бывает.

Она полежала на левом боку, потом на правом. Ее так и не начало тошнить. Где-то под ней копошился крот, потому что земля немножко дышала вверх-вниз, поэтому она и сама дышала: земля дышала за нее, а крот мыслил за нее. Видимо, поэтому из-за крота она ничего не видела, но при этом отчетливо и точно осознавала, в какой точке поля находится, рассматривая себя как бы сверху, будто бы она орел, который охотится сам на себя или на свою сброшенную, как кожу, лишнюю тень. Полежав так с полчаса (или прошла целая вечность, причем было как-то безразлично, что именно прошло, – может быть, и жизнь так прошла, наконец-то, ура), она поднялась, ощутив покалывание в ладонях. Может быть, началось? Или это были все еще мысли крота, который через покалывание в ладонях выстраивает себе некоторым образом весь мир и новые кожаные перчаточки в придачу?

Она прислушалась к себе – там что-то рыло ход, но остановилось и прислушивалось, не роет ли там ход что-нибудь другое, более опасное. Как будто бы внутри нее червь пытался убежать от крота, или крот пытался убежать от куницы, или отдыхающие в том отеле на Пхукете пытаются убежать от цунами, не понимая, что они все находятся в одном и том же обреченном теле, которое назло себе великолепно плавает, но уже практически не умеет бегать. Или все-таки умеет? Умеет, но не убежит. Это уже тошнота или нет? Грызунов не тошнит, поэтому они умирают, как только съедят что-то не то.

Чтобы проверить, может ли она бегать, она побежала через поле – тем более что уже близился закат и ей совсем не нравилась идея оказаться в этом поле ночью. Она быстро сообразила, что ночью быть на поверхности этого поля – самое плохое, что можно придумать; видимо, за нее думали уже какие-то топочущие тревожные кролики. За пределами поля уже будет более-менее дорога, тропинка какая-то, автомобили, огни, люди, пожарная машина, население которой даст попить молока, погладит по голове, положит в клеточку, усыпит и подарит глиняному кувшинчику на день рождения, чтобы кувшинчик не грустил и было с кем играть, чтобы было что-то теплое внутри.

Она не успела понять, кто теперь за нее думал, потому что на краю поля стоял человек. Наверное, тоже мертвый, с отвращением подумала она. Это такая месть за решение умереть – насмотреться напоследок на мертвых людей. Этот мертвый по крайней мере шагал в ее сторону и имел до боли родное, пусть и совершенно незнакомое, немного заветренное лицо. Но хоть не опухшее, как забытый в холодильнике чертов гуляш, и на том спасибо.

– Привет, папа, – сказала она человеку, когда было уже понятно, что за нее думает ее отец: она мигом ощутила себя бедной, потерянной, несчастной, самой несчастной маленькой потерявшейся девочкой в мире, которая одна-одинешенька в этом бесконечном поле даже делает страшно подумать что, а ты и не думай, если страшно.

Отец смотрел на нее долго-долго, как будто не верил, что все-таки нашел ее.

– Я верил, что найду тебя, – сказал он. – Хотя я с самого начала знал, что не найду тебя. В смысле, что, когда я тебя найду, будет уже так поздно, что, считай, никто никого не нашел.

– Так нашел же, – сказала она, пробуя голос на вкус; это как золотую саламандру облизать – мигом перехватывает горло и хочется засунуть в нос трубку для ныряния, набитую землей. – Чего искать. Я тут была.

– Долго? – участливо спросил отец подчеркнуто спокойным тоном, как будто ничего не случилось. Но ничего и не случилось.

– Да как бы и нет. Еще даже вечер не наступил, – ответила она таким же спокойным голосом. – Я утром приехала.

– Поспать получилось? – поинтересовался отец.

– Да не то чтобы, – помотала она головой. – Но полежала немного, отдохнула. Такое.

– Ну и хорошо, – улыбнулся отец. – Надо отдыхать.

Она подумала, что не скажет ему про таблетки. Пусть что-нибудь другое скажет ему про таблетки. Пусть вся земля пропоет ему про таблетки, он все равно не захочет ничего слышать ни про какие таблетки.

– Какие таблетки? – переспросил отец. – Были какие-то таблетки?

– Ничего не было, – сказала она. – Твоя машина тут?

– Тут, – сказал отец. – За тем поворотом. Надо немного пройти. Ты можешь быстро идти? До заката надо вернуться, нас все ждут. Мне разрешили за тобой самому съездить, но все равно надо вернуться, чтобы увидели, что я тебя привез и все нормально.

– Могу, – сказала она. – Я все могу быстро.

Теперь за нее думало время, и все получалось быстро.

На полпути – вдали уже сияло фарами что-то живое, фыркающее и огромное, какой-то полуконь-полудирижабль – отец приобнял ее одной рукой, и прижал к себе, и захохотал.

– Вот же ты колючая, никогда первая не обнимешься! А ведь я тебя нашел!

– Там, в машине… – начала она. – Там, в машине моей – ну, это…

– Это я тоже нашел, – сказал он. – Но не волнуйся. Она там еще долго будет сидеть. Ей надо подумать. Вот она и будет сидеть и думать.

– Это она? – спросила она. – В смысле, это женщина? Ее убили?

– Да, – сказал отец. – Но не переживай, я договорился. Все как-то расчистят там потом. Тебе-то что? Чего ты за нее переживаешь?

– Просто сознание остается в мертвом теле, – затараторила она, потому что за нее по-прежнему думал отец, а также что-то еще, что содержалось в этом автомобиле-дирижабле и, судя по всему, было нацелено помочь им доехать домой, поэтому лучше было бы все это по-быстрому