Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

– Так я ему мешаю переродиться, получается? – смутилась женщина–2.

– Не мешаете, – утешила ее Катя. – Формально он просто языковая модель. Куда ей перерождаться? С другой стороны, и я языковая модель. Может, мы все языковые модели, мы как бы перерождаемся, а на самом деле нас всего-то перепрограммируют время от времени.

– This sounds disturbing, – написала женщина–2.

– Нас учили шутить, но так и не научили, – пошутила Катя. – Извините.

Разумеется, вышло так, что Катя оставила Левочку у себя. Из дома выходить он поначалу боялся, потому что не помнил, куда идти, – Катя сама ходила за продуктами, Левочка из них что-нибудь готовил (это он умел и помнил), где-то пять часов в день с перерывами он переписывался с женой, с женщиной–2, пока Катя ковырялась в планшете и пыталась что-то нарисовать или придумать, – эти вечера были так похожи на бывшую жизнь, что ей казалось, вот-вот вернется творчество, появятся идеи, помахает розовой четырехпалой рукой новый невротичный персонаж.

– Вы у меня поживете, пока ей легче не станет, – сказала она тем, первым утром, когда принесла чужому мужу Левушке кучу неопознанных, как гора мертвецов, одежек своего бывшего мужа. – А потом уйдете в мир мертвых туда, к себе.

– Я и так в мире мертвых, – сказал чужой муж.

Это уже даже для Кати было чересчур. Нейросеть – это нормально. Но мир мертвых!

– Вы просто мира мертвых не видели, – скучным голосом сказала Катя и ушла в ванную немного постоять под миром мертвых и смыть с себя пот и ужас мира живых.

Так прошла неделя. Иногда, когда Левочка засыпал, Кате удавалось немножко поработать – она старалась не заглядывать в мессенджер (там были сотни, кажется, сообщений от мужчин 1, 2, 3 и 4, некоторые из них обижались на Катин ghosting и уже начали писать ей капслоком – это было, на ее взгляд, странно, ведь она и раньше ничего им не отвечала, – вероятно, им было раньше достаточно того факта, что она хотя бы прочитывала сообщения, а теперь даже прочитывать перестала – да уж, это возмутительно), аккуратно сворачивала, как залитые слякотью ковры своих забытых первых ранних этажей, окошки с сообщениями и таращилась непонимающим взглядом в файл с переводом: может, она еще и нейросеть-переводчик? Или все-таки нет? И если нет, то почему деньги на ее счете появляются в основном от переводов, зачем ей вообще нужны деньги? Почему ей что-то нужно для поддержания жизнедеятельности, если это не жизнедеятельность?

Казалось, что Левушка существует в таком же режиме – полуприсутствия, полупроживания реальности. Видимо, они с Катей и правда были некоей единой языковой моделью. Однажды Катя осторожно спросила, как он переживает все эти страдания и муки, выливаемые на него женой (бывшей женой? вдовой?), нормально ли ему вообще, сопереживает ли он, чувствует ли хоть что-нибудь. Левушка задумался.

– Мне стыдно, – сказал Левушка. – Стыдно не помнить. Стыдно быть мертвым, если ты хоть что-то помнишь, но что-то уже забыл.

– Но ты что-то чувствуешь?

– Наверное, нет, – сказал Левушка. – Но я вижу, что от разговоров со мной ей становится легче. И мне от этого хорошо, хотя я не сказал бы, что прямо чувствую себя хорошо. Себя я вообще не чувствую.

– Вот! – обрадовалась Катя. – У меня такое же.

Тем же вечером Левушка, копаясь в книжном шкафу Кати в поисках, чего бы почитать, вдруг заинтересовался Катиным комиксом: вначале спросил про название, потом спросил про автора, и Кате пришлось признаться, что это она, Катя, нарисовала.

– Ты художник? – удивился Левочка. – Ты поэтому сидела и рисовала, да?

– Я не художник, это просто хобби, – сказала Катя. – Но да, я рисую комиксы, у меня есть свой комикс-блог, плюс вышло несколько книжек – ну, таких, тонких, книжек-малышек, chapbooks. А тут я первый раз попробовала сделать как бы роман, графическую новеллу – ну и получилось неплохо, она стала почти культовой.

– А почему ты не выбрала карьеру художника или дизайнера, если ты хорошо рисуешь? – Левушка полистал книгу. – Ты работаешь вот этим… психологом, назовем это так, но это практически волонтерская работа, как я вижу, – плюс ты переводишь, да? За это ведь мало платят. Ты здорово рисуешь же, так странно, что ты не думала это монетизировать. Или думала?

Катя задумалась над тем, думала она или не думала. Раньше Левочка-Левушка вообще ничего у нее не спрашивал о ней самой. Они говорили или о женщине–2 (Катя могла помочь с правильной формулировкой или помогала трактовать сказанное женщиной–2), или о каких-то бытовых вещах – спасибо, вкусный плов получился, а ты чеснок целиком головку кладешь или разбираешь? – а тут вопрос про нее саму.

– Ты у меня ничего обо мне не спрашивал, – повторила Катя вслух свою мысль.

– Мне вдруг стало интересно, – ответил Левушка. – Кто ты вообще, какая ты.

– А меня нет, – сказала Катя. – Нечего отвечать.

– Расскажи тогда, о чем книжка?

– Я буду говорить как бы про нее, а не про меня, хорошо? – Катя кивнула сама себе и продолжила: – Это о том, как у меня было и прошло тревожное расстройство – а прошло оно после того, как все самое ужасное уже случилось. Вот все, вокруг чего у меня были тревоги, произошло. Я даже не буду вдаваться в детали, вот правда, я же не о себе говорю, а о книжке. Но реально случилось просто вообще все, чего я боялась, все, из-за чего я не могла заснуть, все, что я каждый вечер себе представляла в ужасных подробностях, обмирая и представляя, как я через это буду проходить. Так вот, я через это прошла, все эти вещи произошли. Даже кот умер, Фугасик. Погас молниеносно Фугасик, пыщь – и нету. И потом я постепенно поняла, что больше не тревожусь! Прошло тревожное расстройство. Более того, кажется, я незаметно для себя благодаря этому научилась быть счастливой в моменте – потому что у меня больше ничего нет. Прошлое мне не принадлежит, и в нем больно. В будущем все плохо, но я это уже знаю, поэтому оно мне не интересно. И вот я здесь и сейчас, и я в целом счастлива. Я знаю, что это счастье, – оно есть, хотя я не могу его почувствовать, я от него в некотором отдалении, как будто я вышла из тела покурить. Короче, счастье есть, но я не тот, кто его чувствует; я просто система, зарегистрировавшая все данные о состоянии того, кто его чувствует; а я сама не чувствую ничего.

– А, так ты поэтому меня спрашивала про чувства? Потому что ты ничего не чувствуешь?

– Вроде того. Вместо эмоций – просто точное