Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

– Понимаю, – ответила женщина. – Но вы просто знайте, что я всегда о вас думаю и молюсь о вас, пусть вы и нейросеть, хорошо?

– Хорошо, – написала Катя. – Молитесь, если так. Молитва – это тоже текст. А все, что текст, до меня дойдет, потому что я тоже текст.

После этого Катя подумала с полминуты и быстрой, точной, почти хирургической последовательностью мелких движений пальцев забанила женщину–2.

Ее взгляд завис на соседних окошках: мужчина–1 явно чего-то от нее хотел очень срочно и сию секунду. Катя в целом чувствовала себя отлично, ей понравилось фундаментально помогать людям, также ей нравилось отделенное от объекта и поэтому полное лихой свободы чувство влюбленности, поэтому она написала мужчине–1:

– Что я могу для вас сделать?

– Катюш! – обрадовался мужчина. – Ты где была так долго! У меня миллион новостей, я визу получил, я грибочки купил, я скоро к тебе приеду и грибочки привезу, и мы их съедим, и тут-то я тебе все это, что раньше рассказывал текстом этим кривым, наконец-то нормальными словами по-человечески расскажу в тех мирах, где нет ни речи, ни неясности!

– Не расскажешь, – мстительно написала Катя. – Вот и нет тебя уже.

И забанила мужчину–1 вместе с его грибочками. После этого немножко расфокусировала взгляд, чтобы ничего не читать, и забанила заодно мужчину–2, мужчину–3 и мужчину–4 со всеми их дополнительными грибочками, травмами, суицидальными мыслями или действиями, невспоминаемыми невнятными именами, родственниками и трагедиями. Поскольку Катя теперь что-то чувствовала, ей все это было категорически противопоказано, она это точно знала.

Перед тем как банить женщину–1, которая постоянно переживала, что Катя ее забанит, Катя немножко подумала. Потом даже написала ей:

– Слушайте, я вас и правда забаню. Мы больше не будем разговаривать. Вы с этим ок?

– Я так и знала, правда, – затараторила женщина. – А ведь скажите, я же первая про это вам написала, правда? Вы теперь делаете то, на что я вас запрограммировала?

– Не вы, – ответила Катя. – Но я за все это не отвечаю, вы правы.

Женщина затараторила что-то про свои страдания-переживания: она, мол, предоставила Кате столько контента, что Катя обязательно должна про это все написать, Катя должна нарисовать новую книжку об этом всем.

– Вы именно за этим ко мне пришли? – задохнулась от злости Катя. – Вы вот буквально накачивали меня этим биографическим материалом, чтобы на выходе получить вашу персональную книжку? Серьезно?

– Просто там столько материала! – ответила женщина–1. – Вы же сами не хотите, чтобы он пропал! Если вы меня забаните, материал пропадет.

Тут Катя ее забанила, и материал пропал.

Катя улыбнулась. Больше нет материала. Ничего нет. Теперь они все замолчат. Более того: они все уже молчат! Многоголосие этого молчания, синхронно покачивающегося, как невидимый безмолвный хор с вырванными языками и вырезанными легкими, где-то на легком-легком горизонте событий, наполняло Катю ангельской музыкой – неслышной и поэтому лучшей в мире.

Катя накинула пальто прямо на то, в чем была – трусы и майку, выбежала вниз, купила в магазине на углу разноцветную фруктовую курилку-вейп, быстро разорвала целлофан, пока бежала по лестнице обратно домой, распахнула окно, села на подоконник и затянулась глубоко-глубоко. Дым был сладким, бумажным и приторно-липким, как лента для фруктовых мух. Драло горло. По подоконнику полз шепелявый и терпкий осенний лист. Небо было перламутровым и отполированным, как рояль. Из него, как из серебряного пакета с подарками, медленно сыпался слюдяной дождь, крупный и будто растянутый во времени. Старик лежал всей длиной на мокрой скамейке и то пел, то стонал. Тысячелапая, как клякса, собака бежала за мальчиком, приклеенным к скейтборду. Леденцовый мини застенчиво и гадко парковался прямо внутрь воробьиного куста. Кошачьим голосом гнусно выла сирена. На заправке мужик поливал низкую машину из холодного змеиного шланга под мерзкий диско-ремикс песни Ричи Блэкмора Moonlight Shadow. Катя затянулась и выпустила в окно облако мятного черничного дыма. Начался новый день.

Это просто трава

В какой-то момент она поняла, что заблудилась, и обрадовалась: так ее точно не найдут. Машина немного увязла в грязи, пошла вниз пластом, как при землетрясении, но подпрыгнула, дернулась и зашагала по полю бодро и широко, будто пьяный мокрый журавль. Ночью прошел дождь, и кузов шатало туда-сюда. Она включила радио, чтобы послушать свою случайную последнюю песню, но радио не ловилось – по нему передавали вчерашний дождь. Плохая связь.

Действительно, в свой последний день лучше послушать что-то вчерашнее: нет смысла концентрироваться на всей прошлой жизни и вспоминать ее. Тем более что она ничего толком не могла вспомнить, когда попробовала перебрать, как четки, напоследок вязку бусин-воспоминаний: вероятно, их надо было выбрать заранее и записать на бумажку, чтобы потом вспоминать торопливо с бумажки, как тот стишок про подружку-орешек в начальных классах. Вот, одно воспоминание удалось выудить с самого дна – кому достанутся остальные, она решила не думать: рано или поздно всплывут, как неизвестные еще рыбы-ныряльщики с неоновыми, неновыми своими фонариками, качающимися на волнах забвения (клацание, это называется клацание, вспомнила она, – человек в невыносимом стрессе или психозе объединяет слова не по значению, а по звучанию, как прокручивающийся, прокрастинирующий проклятый барабан пистолета). Когда будут всех воскрешать, сами разберутся, усмехнулась она, выключая дождь, потому что слишком хорошо его помнила, до сих пор волосы влажные. Или они не поэтому влажные. Или это не волосы.

Она убрала прядь со лба и внутренне дернулась, почувствовав кончиками пальцев свою теплую еще кожу, как-то смущенно, неаккуратно обтягивающую череп. Все бесполезное, такое бесполезное, как забытая в дождь на заднем дворе вязаная черепаха. За полем резко, как тошнота, начинался похожий на обрыв бурый лес, ухающий в низину сонно и однозначно, чтобы никаких вопросов не оставалось, – машина накренилась и покачалась немного туда-сюда, как игрушка-уточка, а потом пошла-пошла вниз совсем медленно, как заблудившаяся чужая корова, пока не втиснулась между двумя пористыми влажными деревьями. Все, это ее остановка.

Она кое-как выбралась из пассажирской двери – водительская была не то чтобы прижата, но как бы обнята мягкой моховой лапой дерева, похожего на большое японское анимационное животное. Уже все потеряло свои названия, улыбнувшись, поняла она, или не обрело – в ее случае.

Там же, не отходя от теплого и ржавого, от этой верной старой покойной коровы, достала из рюкзака термос и баночку с таблетками и долго-долго, по одной глотала их, стараясь не считать. Тяжело не считать то, что делаешь раз в десять секунд. Процесс становится бесконечным, don't forget to take your meds. Как жаль, что уже не