Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

получится сходить на концерт, – но нет, не поэтому. Музыканту, который напишет эту песню, сейчас всего пять. Вряд ли она доживет до концерта, в любом случае. Да и он может не дожить.

Потом она шла через поле специально бесконечно долго, чтобы оказаться максимально далеко от машины, – так ее будет сложнее найти. Это был какой-то бесконечный день: она шла и шла, не оглядываясь, и поле длилось дольше жизни и даже начало немного поджимать, как новая обувь. Правда, потом она зачем-то оглянулась, чтобы прикинуть, насколько далеко ушла. Оказалось, что бахромчатая кромка леса и машина – была видна часть крыши, похожая на огненное, обвинительное сияющее озерцо в лазурной тьме, – находятся совсем близко, в сотне метров. Наверное, таблетки так работают, раздвигая время невозможным образом, как расшатанный жестяной циркуль высотой с небо.

Может быть, раз таблетки раздвинули время, у нее на самом деле довольно много времени, подумала она своей бесполезной головой – или, может быть, уже что-то другое думало за нее: мягкий камень, похожий на свернувшегося олененка, нестерпимо зеленая, ядовитая, насмешливая трава, стальная проржавевшая цапля, выросшая назло небытию из полусгнившего плуга, когда-то перерезавшего тихие нити ее невыросших потомков. Природа думает за человека, когда человек перестает. Любовь не перестает, а человек перестает. Все ее потомки перерезаны уже раз и навсегда, просто накрошены в этот салат и подключены к пульсирующей пуповине небытия, откуда их уже не достать, даже развернувшись и использовав это подаренное бесконечное время.

Тем не менее по какой-то причине она развернулась и пошагала к машине, внутренне надеясь, что и эта дорога, как в книжках про Алису, окажется бесконечно долгой и будет понятно, что исказилось не время, а пространство. К сожалению, она и правда добралась до машины за сотню шагов – получается, время исказилось в одну сторону. Или пространство тоже. Формулировать это все и думать было тяжело, потому что за нее теперь думали трава и камни, трава иначе воспринимает пространство – она раздвигает его пальцами, как текст, и нашаривает внутри пробелы и пустоты, чтобы заполнить их – чем? – правильно, собой.

Можно сесть в машину и вернуться домой, там промыть желудок и лечь спать, и никто ничего не узнает, подумала она. Прошло, судя по всему, не больше пятнадцати минут. Если они длились эти бесконечные сто часов дороги по полю, то ждать финала придется слишком долго, проще и быстрее будет дожить эту жизнь до конца, тем более что здоровье после такого эпизода будет не очень, поэтому и доживать придется недолго.

Тут же вспомнила историю с женой Теодора Адорно – вернее, вдовой; через год после смерти мужа (но в связи ли с ней? или в связи с его многочисленными любовницами или его репутацией как человека с многочисленными любовницами) она наглоталась таблеток, чтобы умереть и не дожидаться естественной мучительной смерти от старости и одиночества, – ей был уже 71 год. Правда, она не умерла, ее откачали, и так, в состоянии овоща, в бесконечной старости и бесконечном одиночестве, она прожила еще 20 лет после 71! То есть она умерла в 91 год. Ее отец тоже умрет в 91 год, вдруг поняла она, и ей стало легко и хорошо: 91 год! Какая огромная интересная жизнь! Тут-то она наверняка вряд ли поприсутствует как свидетель. С другой стороны, кажется, обо всем этом она прочитала в одной из книжек отца: он постоянно держал в библиотеке по несколько экземпляров своих книжек. Получается, что как минимум до года смерти вдовы Адорно она доживет – как бы это посчитать? Адорно умер, кажется, в 1969-м. Получается, его вдова умрет где-то в девяностых? Или сейчас уже девяностые?

Похоже, теперь за нее думали деревья – деревья идеально подходят для подсчета девяностых, восьмидесятых, лет вообще. Это потому что она уже дошла до машины. Сейчас она в нее сядет, поедет домой, уничтожит тот неприятно-мягкий листок дерева с разбросанными по нему медовыми каплями солнца, к каждой из которых присосалось по два-три вертлявых муравья, а потом позвонит отцу и скажет ему, что придумала идею поэмы, где человек заболел странным вирусом или наелся таблеток и за него стала думать та природа, среди которой человек находился, поэтому человек, чтобы нормально функционировать, стал ходить в зоопарки поближе к высшим приматам, а еще на собачьи площадки и в дельфинарии и был более-менее окей, пока не понял, что он может просто жить в больших городах и быть как все; потом в итоге выясняется, что мы все и есть этот зараженный человек, да?

К вопросу о таблетках – придется признаться, потому что, наверное, надо будет все же поехать в больницу на промывание желудка. Ее муж как раз работает в больнице. Имени мужа она не помнила, но деревья редко помнят имена, если их не начертали специальными острыми предметами прямо на стволах.

Она пробралась к машине – ничего, сможет выехать, если резко даст задний ход, не так уж и завязла в этих дубах-великанах. Однако на водительском сиденье уже кто-то сидел. Какого хрена?

– Эй, – попробовала что-то сказать она, раздвигая голыми руками портьеры и навесы из веток, чтобы постучать в окошко, дверь-то была забаррикадирована, как он вообще туда залез? Тоже через пассажирскую? Но зачем? – Эй, ты в порядке? Ты тут что?..

Тут она поняла, что человек на водительском сиденье мертв, если это человек. Если это был не человек, то это была глиняно-мшистая инсталляция мертвого человека, частично сделанная из мяса для наглядности и правдоподобия. Лицо человека было раздутым, как позавчерашняя лягушка-бык в бликующем летнем пруду. Большая багровая, синяя гора непонятного мяса, отражающегося в стекле. Она развернулась и, ломая ветки, побежала подальше от машины.

Какого хрена? Как она теперь доберется домой? Почему этот человек забрался в ее машину и умер там? Или кто-то, судя по состоянию трупа, убил этого человека еще давно, а потом решил схоронить его в припрятанной в чаще чужой машине, чтобы запутать копов? Точно, скорей всего, это было убийство. Черт, черт, черт. Не может быть и речи, чтобы вернуться туда, как-то вытолкать его с водительского сиденья – там же, наверное, запах! – да и как его вытолкаешь, если дверь не открывается! Нет, домой вернуться нельзя. Получается, отменить смерть тоже нельзя. В этой минуте все должно закончиться, даже если эта чертова минута окажется дольше, чем ее все еще возможная жизнь, все еще немного слегка вероятная жизнь.

Она вздохнула – дышалось ей на удивление легко и просто, не тошнило – да ее, если вспоминать, никогда не тошнило, даже в