Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Пилипенко поставил кружку и перекрестился - не быстро, как крестятся по привычке, а медленно, на все четыре точки.

- Ну, тогда вы правильно сидите, - подытожил он. - Вы сидите, а я глядеть буду. У меня глаз тридцать шесть лет наглядан.

И он глядел.

Я потом считал: из девяти тревог за семь недель шесть обнаружил Пилипенко, а не мы.

***

Тревог за семь недель было девять.

Четырнадцатого августа - рыбак, местный, с удочками, прошёл берегом и сел в сорока метрах от ровика.

Просидел четыре часа, поймал двух подлещиков и ушёл.

Двадцать первого - мальчишки, трое, лазили по блиндажу. Это было хуже всего: они провозились там час, и я лежал у трубы и считал, сколько секунд мне понадобится, чтобы добежать по мосту на левый берег, если они найдут машинку.

Не нашли.

Накат в блиндаже обвалился, и брезентовый свёрток лежал под бревном, и мальчишкам было не до него: они играли в войну.

Двадцать девятого августа - женщина с корзиной, за грибами.

Четвёртого сентября - двое военных, и вот тут у меня на минуту остановилось сердце, потому что они шли прямо к ровику.

Оказалось - геодезисты из дорожного управления, замеряли профиль берега после паводка.

Их появление, кстати, было моей виной: я в марте сам выправил заявку на послепаводковое обследование, и она сработала через полгода, как и положено любой бумаге в нашем ведомстве.

***

Хлеб пошёл с двадцатого августа.

Это было видно из будки Пилипенко невооружённым глазом: если в июле через мост шло восемнадцать-двадцать составов в сутки, то с двадцатого августа стало двадцать восемь, а в сентябре - до тридцати четырёх.

Гружёные шли на север, порожняк - обратно.

Самые тяжёлые составы - хлебные маршруты - проходили ночью, между часом и четырьмя, потому что днём дорога была занята пассажирским движением.

Я сидел у трубы и считал их.

И каждую ночь думал одну и ту же мысль: если бы мы не влезли в эту нишу, вот этот состав, который сейчас идёт, был бы двести восьмым по счёту с того дня, как он вставил бы детонаторы.

Или сто девятым.

Или третьим.

К середине сентября у нас начало сдавать.

Не у меня - у всех сразу, и это нормальная вещь, которую я знал по фронту: люди держат напряжение три недели, а на пятой начинают ошибаться.

***

Пятнадцатого сентября секрет проспал смену.

Шестнадцатого один из людей Крутова вышел на берег покурить, и Пилипенко увидел его в трубу с правого берега, и после этого Крутов провёл разговор, при котором я не присутствовал и о котором мне потом рассказали, что там не было ни одного громкого слова.

Восемнадцатого пришла телеграмма из Минска.

«Сроки прежние. Продления не будет».

Первое октября.

Двенадцать дней.

Двадцать первого сентября вечером Крутов приехал в будку и сел напротив меня.

- Пётр Андреевич, я должен вам сказать одну вещь.

- Говорите, товарищ подполковник, я слушаю.

- Если он не придёт до тридцатого, мы его берём в Кривце.

Я отложил ложку.

- Товарищ подполковник, вы же сами... - начал было я.

- Я сам, - не принял он возражения. - Я сам говорил, что тогда у нас будет только подлог документов. Я от этого не отказываюсь.

Он снял фуражку и положил на стол.

- Но у нас есть третье соображение, о котором я до сих пор не говорил вслух.

- Какое соображение? - не понял я.

Крутов поглядел в окно, на мост.

- Первого октября ваш немец уезжает, - выговорил он. - И у нас больше не будет человека, который его узнает.

***

Двадцать пятого сентября, в ночь на субботу, он пришёл.

Была моя смена у трубы, с двадцати четырёх до четырёх.

Ночь стояла тёмная, безлунная, с низкой облачностью. Температура около семи градусов. Ветра почти не было, и вода в Березине стояла как чёрное стекло.

В час двенадцать я взял правее по левому берегу и увидел движение у блиндажа.

Не человека - движение.

Куст бузины, стоявший у входа в блиндаж, качнулся против того порядка, в каком качались остальные.

Я досчитал до двадцати.

Он качнулся ещё раз.

Я дал сигнал Пилипенко, и Пилипенко пошёл к телефону, и через минуту на левом берегу уже знали, а ещё через три - знал Крутов в Бобруйске.

А я сидел у трубы и глядел.

И через семь минут увидел, как от блиндажа отделилась фигура и пошла вдоль берега.

Вниз по течению. К мосту.

Не к ровику.

Человек нёс что-то в правой руке - небольшое, судя по тому, как он держал руку, - и шёл он медленно, часто останавливаясь, и останавливался не так, как останавливается человек, который боится.

Он останавливался, как останавливается человек, который слушает.

Я вёл его трубой двадцать две минуты.

За двадцать две минуты он прошёл четыреста метров и вышел к береговой опоре моста.

И начал подниматься.

По той самой железной лестнице, приваренной к ферме в сорок четвёртом году при восстановлении.

И вот тут у меня в будке путевого обходчика, в час сорок одну минуту ночи двадцать пятого сентября сорок восьмого года, начался самый тяжёлый час за обе мои жизни.

Потому что мне надо было решать.

Взять его на мосту - значит взять на высоте семи метров, на железе, ночью, с человеком, который знает мост лучше нас всех.

Он либо сорвётся сам, либо уйдёт в воду, либо придётся стрелять.

И тогда у нас будет труп, и не будет ни показаний, ни программы, ни ответа на вопрос, кто ему давал списки.

Пропустить его - значит дать ему вставить детонаторы.

Учебные, с высверленным составом. Совершенно безопасные.

Но это я знал, а он - нет, и если он потом, в октябре, сядет в ровик и крутнёт ручку, а ничего не случится, - он разберётся и уйдёт навсегда.

Значит, надо, чтобы он крутнул ручку не в октябре.

Я снял трубку.

- Пилипенко, дайте мне Бобруйск, - распорядился я.

Крутова я поймал через четыре минуты.

Доложил в шесть фраз.

И сказал то, ради чего звонил.

- Товарищ подполковник, предлагаю пропустить, - доложил я.

Крутов молчал секунды три.

- Обоснуйте мне это.

- Первое: детонаторы у него учебные, риска нет, - начал я. - Второе: на мосту он неберущийся. Третье, и главное: после установки детонаторов он будет считать заряд готовым.

Я поглядел в трубу.

Фигура была