Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

- тёмная фигура, невысокая, - и шёл он не крадучись.

Он шёл, как ходит человек по своему двору.

Спокойно, ровно, ставя ногу с пятки, не глядя под ноги и не оглядываясь, - так ходит тот, кто эту тропу знает восемь лет и ходил по ней сто раз.

Я лежал в ивняке и глядел, как он идёт.

Ему было сорок лет.

Он был среднего роста, в телогрейке и в кепке, и через плечо у него был ремень, и в левой руке он нёс что-то небольшое - потом оказалось, кусок брезента, чтобы подстелить.

Он дошёл до ровика и спустился в него.

И сел.

Я слышал, как он возится: поставил ящик, расстелил брезент, сел на доску. Достал концы провода из-под кирпича. Присоединил.

Всё это заняло четыре минуты.

А потом стало тихо.

И вот эти двадцать восемь минут, с четырёх двенадцати до четырёх сорока, я не забуду никогда.

Он сидел в ровике, в двухстах десяти метрах от моста, и ждал состава.

Я лежал в сорока двух метрах от него и тоже ждал.

Между нами было сорок два метра сырой земли, ивняк и туман, и я слышал, как он изредка шевелится - поправляет ремень, потирает руки, - и ни разу за двадцать восемь минут он не закурил, не кашлянул и не сказал ни слова.

Он умел ждать.

Я за две жизни видел, наверное, тысячу человек, умеющих ждать в засаде.

Так ждали трое или четверо.

В четыре тридцать восемь я услышал состав.

Сперва не звук - дрожь: рельсы на подходе к мосту начинают гудеть за полторы минуты до поезда, и эта дрожь идёт по земле, и её слышишь скулой, прижатой к грунту.

Девятьсот двенадцатый.

Хлебный маршрут, пятьдесят четыре вагона, паровоз серии «Эу», вес брутто около трёх тысяч тонн.

Тот самый.

В ровике зашевелились.

Я услышал, как он встал на колени - доска скрипнула, - и как щёлкнул замок ящика.

Подрывная машинка немецкого образца работает так: сперва крутится ручка, накачивая конденсатор, потом нажимается кнопка.

Крутить надо секунд десять.

Он начал крутить в четыре тридцать девять, когда паровоз вышел на первый пролёт.

Я лежал в ивняке, слушал этот звук - тихий, ровный, механический - и очень отчётливо думал одну простую вещь.

Я думал: а вдруг мы что-нибудь не так сделали.

Двадцать две ночи. Двести килограммов мела. Семь учебных детонаторов, проверенных мною лично двадцать шестого сентября.

Всё правильно.

Всё проверено.

А состав шёл, и мост под ним гудел, и в ровике крутили ручку, и я лежал и понимал, что если я где-нибудь ошибся, то через восемь секунд пятьдесят четыре вагона с хлебом уйдут в Березину вместе с тремя пролётами, и это будет моя работа.

Я никогда в жизни не был так близко к тому, чтобы вскочить и заорать.

Ручка перестала крутиться.

Секунда.

Вторая.

И он нажал кнопку.

Ничего не произошло.

Паровоз девятьсот двенадцатого прошёл вторую опору, третью, четвёртую, и мост гудел, и состав шёл ровно, и первые вагоны уже были на правом берегу.

Я лежал, вжавшись в землю, и меня трясло.

Не от страха - страх кончился секундой раньше.

От того, что у человека сбрасывается разом всё, что он копил восемь недель.

А в ровике стало очень тихо.

Он не выругался.

Он не дёрнулся, не вскочил и не побежал - а я лежал и ждал, что побежит, потому что девяносто человек из ста на его месте побежали бы.

Он сидел.

Я потом считал по часам: он просидел неподвижно две минуты сорок секунд, пока мимо шли пятьдесят четыре вагона.

И только когда прошёл последний, он стал крутить ручку заново.

Крутнул. Нажал.

Ничего.

Он крутнул в третий раз и нажал в третий раз, и это заняло ещё полминуты, и вот тут я услышал, как он сделал первое человеческое движение за всё время: он встал и отряхнул колени.

Потом наклонился и стал отсоединять провод.

Он не бежал.

Он сматывал.

Он стоял в ровике, в четыре сорок три утра второго октября сорок восьмого года, после того как его четырёхлетняя работа не сработала, - и аккуратно сматывал концы провода, чтобы они не окислились.

***

Взяли его в четыре сорок четыре.

Бортко и двое поднялись из ивняка и пошли на него с трёх сторон, и всё это заняло секунд двенадцать.

Он не сопротивлялся.

Он вообще не сделал ни одного движения: услышал, повернул голову, увидел, что идут, - и опустил руки.

Единственное, что он успел, - поставил ящик машинки на брезент.

Не бросил. Поставил.

Его вывели из ровика и поставили на колени, и обыскали, и в карманах у него нашли: складной нож, кусок проволоки, три гвоздя, огрызок карандаша, ломоть хлеба в тряпице и справку из сельсовета села Дубровка о том, что гражданин Тищенко С. И. работает кузнецом с мая тысяча девятьсот сорок шестого года.

Оружия при нём не было.

Никакого.

Крутов подошёл через четыре минуты, с правого берега, пешком по мосту.

Он встал перед ним и минуты полторы молча его разглядывал, и я в это время стоял в стороне, в шести шагах, и тоже глядел.

Лицо было обыкновенное.

Хальм сказал правду: такое лицо видишь сто раз и не помнишь. Ни одной приметы. Ни шрама, ни родинки, ни особенного носа.

Лет сорок. Может, чуть больше.

Руки - вот руки были не обыкновенные.

Широкие кисти, толстые пальцы, и поперёк обеих ладоней, под пальцами, шли мозоли - старые, роговые, какие бывают от кувалды за двадцать лет.

И шрамы.

Четыре или пять на правой, два на левой, все тонкие и все поперёк - от жести.

- Тищенко Семён Игнатьевич? - уточнил Крутов.

Он не ответил.

- Или всё-таки Тишин Семён Игнатьевич, тысяча девятьсот восьмого года рождения, уроженец города Клинцы Брянской области?

И вот тут он поднял голову.

И поглядел на Крутова, и я увидел, как у него дрогнули веки.

- Тишин моя фамилия, - выговорил он.

Голос был негромкий, чуть хрипловатый, обыкновенный.

Крутов кивнул.

- Тишин Семён Игнатьевич, вы задержаны за совершение диверсионного акта на железнодорожном мосту через реку Березина.

Он молчал.

- Заряд в третьей опоре был изъят в марте сего года, - договорил Крутов. - На его месте находится инертное вещество. Детонаторы, которые вы установили двадцать пятого сентября, учебные.

Тишин поглядел на мост.

И вот тогда он сказал первое, что сказал по своей воле.

- Значит, кирпич всё-таки