Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Я прочёл её в будке Пилипенко, стоя, и сложил вчетверо, и убрал в нагрудный карман, к очкам капитана Северцева.

И вышел на насыпь, и постоял там минут пять.

Ни попрощаться, ни сказать что-нибудь мне не дали - это, разумеется, было не в чьей-то злой воле, а просто потому, что двадцать седьмого сентября я видел его в последний раз и об этом не знал.

Вернее, знал.

Я знал это двадцать седьмого, когда он говорил мне про подмастерье, и он знал тоже, и оба мы сделали вид, что это обыкновенный рабочий разговор.

Так у нас с ним было заведено с первого дня.

***

Первого октября вечером Крутов приехал в будку.

Сел напротив меня и поставил на стол папку, которую я знал - тонкую, ту самую, с сотым девятым листом.

- Пётр Андреевич, я вам должен кое-что отдать.

- Сегодня?

- Сегодня, - подтвердил он. - Потому что завтра мы его берём, и после этого я вам её уже не отдам, и вы поймёте почему.

Он развязал тесёмки.

- Ваша опись. Сто девятый лист.

Я поглядел на неё.

И, честно говоря, ничего не почувствовал.

Три года я её ждал. Три года она лежала у него в сейфе и означала, что я на крючке.

А сейчас она лежала на столе в будке путевого обходчика, и мне было всё равно.

- Товарищ подполковник, мне она не нужна.

- Я знаю, - не согласился он. - Поэтому и отдаю.

Он подвинул папку ко мне.

- Пётр Андреевич, я вам скажу прямо: эта бумага три года была моим единственным способом вас держать. И я вас ею держал, и не стыжусь, потому что иначе вас бы держал кто-нибудь другой и хуже.

Он застегнул шинель.

- А завтра всё кончится, и я не хочу, чтобы между нами это оставалось.

Он встал.

- Считайте, что проверка закрыта окончательно.

И уже у двери, не оборачиваясь, добавил то, что я потом вспоминал не раз.

- И вот ещё что. Ваш немец вчера вечером, перед отправкой, просил передать вам одну фразу. Я её записал, потому что она без смысла и я побоялся переврать.

Он достал бумажку.

- «Скажите товарищу Ковалёву, что шов должен быть тощий».

Он положил бумажку на стол.

- Я не понимаю, что это значит. Но я думаю, что вы понимаете.

Я это понимал прекрасно.

Тощий шов - это раствор с пониженным содержанием вяжущего вещества. Он ложится суше, схватывается медленнее и по цвету ближе к старой кладке.

Гауптман Хальм, которого первого октября сорок восьмого года в шесть двадцать утра вывезли из лагеря номер сто шестьдесят восемь по назначению, за одиннадцать часов до отправки нашёл способ передать мне поправку к кладке, которую я делал в январе на опоре бобруйского моста.

Он не мог и не стал говорить мне «прощайте».

Он не мог мне сказать ничего личного - он вообще за двадцать месяцев не сказал мне ни одного личного слова.

Он передал мне техническое замечание.

Другого языка у нас с ним не было ни одного дня, и, если говорить честно, другого нам обоим и не требовалось.

Я сидел в будке путевого обходчика, при керосиновой лампе, второго часа ночи второго октября сорок восьмого года, и держал в руках две бумажки.

На одной была моя опись, из-за которой меня двадцать один месяц проверяли.

На другой - восемь слов про раствор, записанных рукой подполковника государственной безопасности.

И вот вторая была для меня дороже, и я это понимал совершенно ясно, и мне от этого было так, что я вышел на насыпь и простоял там до трёх.

А в три двадцать две, когда я вернулся в будку, Пилипенко, сидевший у трубы, сказал, не отрываясь от окуляров:

- Товарищ военный, а ну-ка гляньте сюда. У блиндажа бузина ходит не по ветру.

Глава 16

В три двадцать две ночи второго октября сорок восьмого года я сел к стереотрубе и поглядел на блиндаж.

Бузина стояла неподвижно.

Ветра не было вовсе - за всю ночь ни одного порыва, вода в Березине стояла зеркалом, и по ней от бакена шла одна прямая дорожка света.

- Тарас Иванович, вы в этом уверены? - уточнил я.

- Уверен, товарищ военный, - отозвался Пилипенко от печки. - Она дважды качнулась. Сперва вершина, потом низ.

- А могло это быть зверьё? - не отступил я.

- Могло, - согласился он. - Только зверьё бузину снизу трясёт, а тут сперва вершина пошла.

Я дал сигнал.

Через минуту на левом берегу знал секрет, ещё через две - оперативная группа в Бобруйске, и в три тридцать одну Крутов был на телефоне.

- Пётр Андреевич, точно?

- Не точно, товарищ подполковник, - признал я. - Наблюдатель видел движение, я не видел.

- Что предлагаете делать? - потребовал он.

Я поглядел в трубу.

Три тридцать две. До состава девятьсот двенадцать - час восемь минут.

- Предлагаю выдвигаться, - отозвался я. - Если он там, он пойдёт к ровику через сорок минут. Если нет - мы сидим в кустах и мёрзнем, и ничего не теряем.

Крутов не думал ни секунды.

- Тогда выдвигаемся немедленно.

***

В три пятьдесят четыре я лежал в ивняке на левом берегу Березины, в сорока двух метрах от ровика.

Лежал я не по плану.

По плану я должен был оставаться при трубе, потому что сапёру в группе захвата делать нечего, и Крутов мне это сказал прямо и дважды.

А я приехал.

Приехал я по одной причине: если он всё-таки успел что-нибудь заменить в нише или в машинке, разбираться с этим будет некому.

Это была правда.

Но не вся, и я это про себя знал.

Земля была холодная, ночь сырая, и по ивняку с реки натягивало туманом.

Слева от меня, в двенадцати метрах, лежал старший лейтенант Бортко из группы Крутова. Справа, дальше, ещё двое. Всего на левом берегу нас было девять, и все девять лежали неподвижно с трёх пятидесяти.

В четыре ноль семь он пришёл.

Я услышал его раньше, чем увидел, и услышал не шаги, а другое: короткий звук, с каким задевает металл о дерево.

Он нёс ящик машинки на ремне, и ящик стукнулся углом о ствол.

Потом я его увидел.

Он прошёл в шестнадцати метрах от меня