Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

в норму. В дивизионе, но не у самого Гришанина. Кто же мог написать то письмо? Почти три месяца назад — как раз перед праздником. Разумеется, без обратного адреса и без подписи, как всякую анонимку. Только по штемпелю можно было разобрать — опущено в райцентре. А туда ездят и офицеры, и их жены, и даже иногда солдаты… «Уважаемый подполковник! Разуйте глаза, присмотритесь к вашей очаровательной супруге…» И так далее, и так далее. Напрасно старались, неведомый «благожелатель» или «благожелательница»! С Валерией все ясно и без ваших предупреждений. Да, рано или поздно они разойдутся — и тут уже не поможет никакая сила и ничьи уговоры. И Гришанин звал — по опыту других, по газетным статьям, — даже в случае суда детей редко оставляют отцу, а Валерия обязательно добьется, что Юрку присудят ей. Присудят… Как какую-нибудь вещь.

Они любили ходить в лес вдвоем. Летом собирали грибы, ловили бабочек, и Юрка интересовался всем: почему качаются и гудят деревья, для чего существуют сосновые шишки, как называется эта букашка, визжал от восторга, когда ему удавалось увидеть настоящую живую белку. И Гришанин был бесконечно счастлив оттого, что существует этот маленький любопытный человечек, задающий тысячи самых невероятных и неожиданных вопросов. Иногда они разжигали маленький костерок, и, глядя на Юрку с тихой сладостной грустью, как глядят на последний осенний цветок, Гришанин задумывался, кем будет этот человечек, деловито подбрасывающий в огонь мелкие сухие сучья. Иногда ему хотелось, чтобы Юрка тоже стал офицером, и тоже ракетчиком, иногда — чтобы он стал ученым-физиком.

Ранней осенью, в сентябре, они опять были в лесу, собирали грибы, и Юрка по-настоящему впервые обратил внимание на обожженные, в красных рубцах отцовские руки. Глядя ему в глаза своими большими синими глазами, спросил, где это отец обжег их так сильно.

— В Германии, — ответил Гришанин, прикуривая. — Давно. В сорок девятом году. Там в одном детском доме ночью загорелись провода. А я мимо на мотоцикле ехал и заметил.

— Ты руками тушил?

— Провода обрывал.

— А чьи там были дети? Фашистские?

Странно, но только тогда, ни единым днем раньше, задал себе Гришанин тот же вопрос. Ведь действительно — в детском доме были дети тех немцев, которые не вернулись с войны. Другими словами, дети тех, кто убил его Таню и его Юрку — другого, которому шел бы сейчас двадцать шестой год.

— А какая разница, Юра? Дети есть дети, — ответил он тогда сыну…

Юрка неуклюже повернулся на лыжах, остановился, поджидая отца. Под низко нахлобученной старой отцовской ушанкой блестят любопытные синие глаза, во всю щеку румянец, под носом — немножко мокро. Приказным тоном, по-взрослому крикнул:

— Подтянись!

— Есть! — улыбнулся Гришанин.

Они пошли рядом молча. Но Юрка молчать долго не мог и уже через минуту огорошил его новым вопросом:

— Пап, что такое стерва?

— Что?

— Стерва. Вчера дедушка сказал маме: ты стерва.

— Не знаю, Юра. Я такого слова не знаю.

— А еще он сказал, что мама из тебя кровь сосет, а ты святой человек… Ты святой?

Гришанину стало жарко. Он посмотрел вверх, на заснеженные, чуть покачивающиеся вершины сосен:

— Юрка! Белочка!

Тот встрепенулся:

— Где? Папка, где?

Никакой белочки не было, но Гришанин упрямо глядел вверх:

— Вон прыгнула, видишь?

Юрка нетерпеливо затопал лыжами:

— Не вижу, не вижу!

— Вон там. Эх, уже убежала! Догоним?

— Догоним!

Кажется, Юркино внимание было отвлечено. Поглядывая вверх, он торопливо, цепляясь палками за поросль молодняка, осыпая с него снег, кинулся вперед:

— Где белочка?

— Была вот на этом дереве.

— А теперь?

— Надо поискать…

Они так увлеченно искали несуществующую белочку, что не заметили, как неподалеку, со стороны лысой высотки, появился на лыжах капитан Ухалов — в синем тренировочном костюме, розовощекий, веселый.

— Упустил, Юра? — спросил он, останавливаясь.

— Упустили…

Ухалов поздоровался с командиром дивизиона, и Гришанину было приятно еще раз отметить в этом человеке и зрелую сдержанность, и достоинство, и вместе с этим искреннюю простоту.

— А я ровно в семь сюда выбрался… Отвел душу. — Ухалов взглянул на часы: — Почти два часа гонял. Хорошо!

— Хорошо! — согласился Гришанин. — Зимой у нас тут хорошо…

— И летом…

— Точно. Только осень мерзкая… Как поживает Василь Василич? — спросил Гришанин: он уже знал, что этот вопрос задает Ухалову почти весь дивизион, и молодому папаше он всегда весьма приятен.

— Нормально, товарищ подполковник. Спасибо.

— Кушает и спит?

Ухалов улыбнулся:

— Кушает и спит.

— Ольга как?

— Она у меня молодец!

Гришанин глядел на Ухалова и завидовал ему. Его здоровью, молодости, счастью. Завидовал тому, что у него хорошая жена, что в семье у него порядок и покой, завидовал его будущему, потому что он талантливый и умный человек, способный офицер.

— Извините, товарищ подполковник, — по привычке вытянулся Ухалов. — Пойду… И так задержался. Ольга к девяти ждала… Всяких хозяйственных дел поднакопилось…

— Давай, давай, Василь Иванович… Жми!

— Есть!

— Привет жене и наследнику.

— Спасибо.

Ухалов козырнул на прощание Юрке, глядевшему на него во все глаза, и с места рванулся по старой лыжне.

— Ну что, Юрка? — Гришанин наклонился к сыну и вытер ему нос своим платком. — Домой? Или еще погуляем?

— Еще погуляем.

— Ну ладно. Сегодня воскресенье. Будем гулять!

Несколько минут Юрка шел на своих лыжах молча, потом вдруг уверенно сказал:

— А тут медведи есть.

— Ну? Откуда ты знаешь?

— Нам учительница сказала. Прямо к ним в деревню один раз летом пришел. А зимой волки приходят, потому что медведи