Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

сосут лапу и спят. А к нам тоже волк может прийти?

— Не придет!

— Часовой не пустит?

— Часовой.

— А когда ты мне ракеты покажешь?

— Какие ракеты? — Гришанин неподдельно изумился: вот тебе и военная тайна!

— Какие, какие! Ваши!

— У нас никаких ракет нет.

— Да-а, нет! Я что — не знаю?

— А откуда ты знаешь?

— Знаю! И Борька Гаевский тоже говорит, что мы — ракетчики, охраняем воздух. И Димка Колокольцев.

«Н-да, — мысленно протянул Гришанин, приглядываясь к сыну. — Они небось и в школе там болтают…»

Детвору не то что на позиции — в городок ни под каким видом не пускали, дома (это уже стало законом) старались от всяких служебных разговоров, связанных с техникой, воздерживаться. А тут извольте: восьмилетний парнишка знает, что здесь — ракеты.

Гришанин закурил, подождал, пока догорит спичка, медленно и очень уверенно сказал:

— Вот что, Юра: ракет тут у нас никаких нет. А если б даже и были, то это — военная тайна. Ты знаешь, что такое военная тайна?

— Знаю. Это никому нельзя говорить, чтоб шпионы не услыхали.

— Правильно. Ты молодец.

— И я никому не скажу. — Он поднял на отца спрашивающие глаза: — Не веришь? Железно!

Они повернули обратно и шли теперь рядом — солидно, не торопясь.

— Пап, а с каких лет в армию берут?

— С девятнадцати.

— А раньше не берут?

— Раньше не берут.

— Почему?

— Потому что надо вырасти, стать сильным, выучиться, закончить школу. В армию надо приходить грамотным. Ты же в кино видел, какие в армии сейчас машины, танки, самолеты…

— Ракеты…

— И ракеты, конечно. Неграмотный человек не сумеет ими управлять. Так что нужно хорошо учиться. Понял?

— Понял, — шмыгнул носом Юрка. — А ты хорошо учился?

— Хорошо. Только давно. И маловато.

— А сейчас? — посмотрел на него Юрка.

— Сейчас — идем домой.

Потом, уже в сумерках, они вместе кололи дрова. Это было самым большим удовольствием для Гришанина. Когда он был таким, какой сейчас Юрка, он всегда с восхищением смотрел, как колет дрова отец, как разлетается надвое под его ударами полено. Теперь за ним самим наблюдал его Юрка, а он, взмахивая топором, покрякивая от наслаждения, слушая сухой, короткий треск разламывающихся сосновых поленьев, от которых пахло смолой и зимней свежестью, чувствовал себя на десять лет моложе.

Юрка — в ушанке, в пальто, подпоясанном красным шарфом, — шмыгая носом, неуклюже складывал наколотые дрова в кучу и все просил отца дать поколоть и ему. «Надо раздобыть где-нибудь маленький топорик. Пусть привыкает. Здоровей будет».

— Да ты и топор-то не поднимешь.

— Подниму. Честное слово!

— На.

Сияя от счастья, Юрка взял топор, но поднять его действительно не смог. Кряхтел, тужился, не замечая добродушной усмешки отца, и все равно ничего не мог поделать.

— Боже! Что за глупость! Юрочка! Брось сейчас же!

Гришанин повернул голову. На крыльце, изображая ужас, широко открыв глаза, стояла Валерия Александровна — в белой шубке и в белой шапочке.

— Брось сейчас же! — повторила она, сходя по ступенькам.

Юрка заупрямился:

— Я хочу колоть!

— А я говорю: брось! Ты ушибешь ножку.

— Не ушибу… Мне папа топор дал.

— Папа! Папа ничего не соображает.

— Ну пусть попробует, — хмуро сказал Гришанин. — Полезно.

— О да, полезно! — Валерия Александровна язвительно улыбнулась своими красивыми, в меру подкрашенными губами. — Ты бы постыдился.

— Чего?

— Весь городок на тебя смотрит!

— Ну и что? Я же не в карты играю и не посуду бью.

— Дрова наколоть можно было великолепно приказать солдатам. Почему Гаевский может прислать солдат, а ты не можешь?

— Больше Гаевский тоже не будет их присылать. Спасибо, что сказала.

— Глупо.

— Ну ладно, хватит! — Гришанин отвернулся, взял у Юрки топор: — Иди погуляй.

— Я не хочу.

— Иди, иди.

— Куда ты гонишь ребенка? Может, он действительно не хочет гулять. Пусть идет домой.

— Пусть идет домой, — устало согласился Гришанин.

— Я хочу зайти к Гаевским, — проводив Юрку взглядом, сказала Валерия Александровна.

— Иди.

Гришанин замахнулся, яростно ударил топором по толстому, с кривым суком полену. «Вот так бы, одним ударом и разрешить все… Благодать! Мечта!»

Собрав дрова, он отнес их в дом, бросил в кухне около печки.

Отец сидел возле окна на низенькой табуретке и внимательно, насупив брови, разглядывал белые Юркины валеночки. Поднял глаза, положил валенки рядом на пол:

— Подшивать пора.

— Уже?

— Протер. Гоняет-то целыми днями.

Гришанин снял ушанку и вышел в коридорчик — помыть руки. Когда он вернулся, Иван Фомич разжигал керосинку. Потом налил в чайник воды, поставил кипятить. И все — молча.

Из комнаты слышалась музыка. Это — Юрка. Наверно, забрался с ногами на диван и включил приемник. Все умеет сам — включать, выключать, ставить пластинки.

Гришанин прошел в комнату, сел рядом с Юркой, достал папиросу. Опять с грустью подумал, что все более чужой и чужой становится ему его собственная квартира: от полированных кроватей, сверкающего серванта, полочек и безделушек веяло холодом, музейной недоступностью. Только два старых тяжелых шкафа с книгами были дороги ему. Но их ненавидела Валерия: они нарушали стиль.

Отец загремел на кухне посудой, — значит, уже заваривает чай по своему собственному рецепту. Минут пять спустя он позвал Гришанина и Юрку. Но Юрка пить чай не захотел: сказал, что будет слушать радио.

По первому стакану выпили